Хотите узнавать о новых публикациях на нашем сайте?

Подпишитесь на нашу рассылку:

Мы в соцсетях: 

Наши друзья:

Контакты:

ул. Верхняя Масловка , вл.1,
Москва, 127287, Россия

тел.: +7 (499) 391-21-30, +7(929) 651-39-73

e-mail: hramrublev@gmail.com

  • Facebook
  • VK
  • Instagram
  • YouTube

 

 

Татьяна Иванова

 

 

 

БОЛЬНИЧНЫЕ СКАЗКИ И ИСТОРИИ

Иже чудес Бог

и ненадеющихся Надежда,

Господи, слава Тебе.

(Из стихиры на Рождество Богородицы)

 

Крики о помощи, стоны бессильные,

Безумные лица людей…

А за окном - небо зимнее, синее,

Сверкающий, солнечный день!

 

ДРАКОН

 

В одном тридесятом государстве, таком, что ни в сказке сказать, ни пером описать, на опушке дремучего леса стояла больница. Шедшие на поправку больные даже иногда прогуливались по краю темного леса, стараясь не заходить вглубь. А иногда из этого леса появлялась какая-нибудь сказочная живность, правда, нечасто, и то хорошо.

И вот, однажды, прилетел из дремучего темного леса огромный дракон, сел на улице возле перехода между больничными корпусами, а голову всунул в сам переход, выбив несколько окон и разворотив часть стены. Устроившись так, он стал ждать свою жертву.

Администрация больницы могла бы вызвать лихих мужичков и опасных дамочек из санэпидемстанции для уничтожения дракона, но вдруг те суровые служители порядка заодно обратят внимание на кое-какие другие сказочные вещи, которые происходят в больнице? И улещивай их потом банкетом и прочим… Дешевле обойдется, если подождать, пока дракон сам улетит, а когда-нибудь он улетит; все же повреждения вполне спокойно можно свалить на хулиганство.

Поэтому, драконья голова спокойно возлежала в больничном переходе, когда по этому переходу возвращалась в 3-ий корпус сестра милосердия Оля вместе с больной на каталке. Она не знала про дракона и даже не видела его, когда он вдруг проговорил низким голосом, слышным даже в подвале 4-го корпуса: «Ох, православных не ем! Такая, право, гадость. Все равно вырвет», и зажмурился, слегка отвернув голову так, что Оля быстро проскочила между бронзовой мордой и уцелевшей стеной со словами: «Ну и ладно. Мы не гордые». Дракон стал медленно открывать один глаз, и Оля ускорила шаг. Врать, как известно, драконам нельзя. Она быстро отвезла малость неадекватную и ничему не удивляющуюся больную в палату и побежала в комнату отдыха, успокоиться и позавтракать. Но дверь комнаты тут же распахнулась, и к сестрам милосердия вбежала молоденькая медсестра Лида, необычайно шустрая и очень хорошенькая.

– Оля, отвези больную к гинекологу срочно. Ее сегодня надо выписать, – сказала Лида капризным голосом. – Все слышали, что дракон такую гадость, как православных не ест, – добавила она бестактно.

– Слышь, дай мне поесть, – холодно ответила Оля. – Ты, кстати, и сама можешь свозить. Вроде как училище сестер милосердия заканчивала, авву Дорофея наизусть цитировала…

– Да… Я уже полгода в церкви не была, – заговорила Лида со слезами в голосе. – А вдруг дракон решит, что я недостаточно православная? И вообще, у меня дел на посту полно… Старшая распорядилась, чтобы вы свозили. И срочно!

Она резко развернулась и выскочила из комнаты, налетев по дороге на буфет. Закачались цветы в массивных горшках. Все сестры в комнате замерли, впечатленные ее словами. Мало ли, действительно, какие у дракона критерии православия?

Можно, конечно, попытаться пройти в 1-ый корпус через подземный переход, но уж если наверху сидит дракон, то неизвестно какая пакость может проникнуть в подземелье. Проверять никому не хотелось. Потому как в подземном переходе еще и темно, и даже и без всякой живности страшно. Оля вздохнула, от души перекрестилась и побежала вслед за Лидой, утешая себя мыслью, что, может быть, голодная она менее съедобная, чем сытая. И действительно, увидев ее издали, дракон оторвал от асфальта одну лапу, с грохотом просунул ее в пролом и прикрыл себе морду с тихим стоном.

Оля возила мимо него больных весь день, иногда со спутницами. Дракон всех пропускал не глядя, из отвращения к Оле. Все бы, наверное, кончилось благополучно, но после обеда, когда Оля была в 6-ом корпусе с группой больных, в комнату отдыха опять забежала зеленым вихрем медсестра Лида и выпалила:

– Нужно срочно принести кардиограмму Иванченко… Пришел кардиолог… Ему нужно посмотреть…

– Может быть, подождем минут десять? – предложила рассудительная Зоя Васильевна. – Вернется Оля, принесет все результаты. Зачем такая спешка?

– Старшая сказала, чтобы принесли срочно, – сказала Лида обычным капризным тоном и под возмущенные вопли сестер милосердия быстро скрылась за дверью комнаты.

– Побежала жаловаться, – проницательно заметила Зоя Васильевна. – Ну что? Бросим жребий? Или на глазок решим, кто из нас самый православный?

– Я пойду, – посреди общего молчания сказала в порыве самоотречения волонтерка Полина, вставая с дивана. – Я пою все-таки на клиросе. Может быть, я достаточно православная для дракона?

«На аспида и василиска наступиши, попереши льва и змия», – думала юная волонтерка по дороге, впервые в жизни радуясь тому, что медсестры не давали сестрам милосердия ключа от перехода, когда куда-нибудь их посылали, так что ходить приходилось длинным, обходным путем.

– Постой, постой! – услышала она низкий, но негромкий голос дракона, едва подошла к нему поближе. – Ты-то как раз не очень противная.

Полина остановилась. Она посмотрела в окна перехода на синее летнее небо, на бронзовую чешую дракона, ослепительно сверкавшую в лучах солнца, на его роскошные, переливающиеся опущенные крылья, затем перевела взгляд на огромную морду дракона и встретилась с ним взглядом. Секунду она видела внимательные желто-зеленые глаза со зрачками размером с гусятницу, потом перестала их видеть, жалость к себе поднялась из глубины души, вытесняя все остальные мысли и чувства.

– Не ешь меня. Я и так очень несчастная, – неожиданно жалобно и доверительно заговорила Полина.

– Да? – тихо спросил дракон. – Это почему же?

– Ты себе не представляешь, как трудно быть певчей. Никого не интересует, что я устала, или больна, что у меня что-то серьезное случилось. Я всегда должна в нужное время и бодрым голосом запеть стихиру на положенный глас. Ты вообще знаешь, что такое стихира? А восемь гласов? Ну вот именно, что ты без понятия. Мне, может быть, хочется со слезами в незаметном уголочке взмолиться «Господи прости и помоги!», а я должна вспомнить нужный мотив, взять правильный тон и запеть на воздушном столбе, а не на связках… А еще надо прислушиваться к остальным певчим, что бы мой голос гармонично влился в общее звучание хора… А ты попробовал бы с этими певчими что-то гармоничное построить… «Господи, воззвах к Тебе, услыши мя!» Может быть, у меня страшное горе, я, может, еле слезы сдерживаю, или голоса нет сегодня, потому что я женщина, а не проигрыватель, но ничто в моем голосе не должно это выдать слушателям – прихожанам. Они не простят хору никакой ошибки… Так, скажут, пели, что молиться невозможно было. Ага. Иногда всего одна неопытная тетя все портит, все остальные певчие терпят ее, сами мучаются, и им же потом и достается. А тетю эту батюшка благословил, ему же регент отказать не может… А денег за это платят так мало, что стыдно сказать, сколько. А все думают, что певчие большие деньги зашибают. И вообще, я так одинока…

– Это действительно очень грустно, – сказал дракон с явным сочувствием. – Но ведь, если я тебя съем, твои мучения закончатся. Тебе будет не больно, я гарантирую.

Полина посмотрела на только что постриженные газоны, вдохнула летний знойный аромат свежескошенной травы, вспомнила батюшку, маму с папой, регента Дашу и поняла, что ей очень не хочется умирать. Мощный инстинкт, желание жить, о котором она и не подозревала раньше, вдруг властно заявил о себе.

– У меня сегодня вечером служба, – неожиданно сказала девушка. – Если я не приду, петь первым голосом будет некому. Даша никогда не подстраховывается.

– Но ее, наверное, можно предупредить? – поинтересовался дракон. У Полины мелькнула отчаянная мысль, сказать, что она сбегает позвонить. А уж обратно она не вернется. Дракон, не моргая, смотрел ей в глаза.

Можно позвонить по мобильнику, – сказала Полина, доставая телефон из кармана. Она набрала Дашин номер, но связи не было. Дракон тактично изогнулся как кошка и почти вытащил морду из перехода. Связь сразу улучшилась. Полине удалось отправить сообщение: «На службу не приду. Меня сейчас съест дракон». Даша моментально прислала ответ: «Только пусть он найдет тебе замену».

– Да, действительно, никакого сострадания, – тихо проговорил дракон, узнав содержание Дашиного сообщения.

– Она мне не поверила! – вдруг поняла Полина. – А я ведь ее никогда в жизни не обманывала. – И волна обиды, перемешанной с жалостью к самой себе, вспенилась от сердца к самому горлу задетой за живое девушки. – Хорошо еще, что Дашка не прислала в ответ «Со святыми упокой…» Зная ее, можно было этого ожидать. Полина продолжала глядеть в глаза дракону.

– Успокойся! – услышала она его сочувственный, мягкий голос. – Я тебя не трону. До свидания.

Дракон вытащил свою голову из перехода, свернулся внизу, на асфальте, в клубочек, затем стремительно раскрыл крылья и через минуту исчез в синем небе, за дремучим лесом. Полина осталась стоять перед проломом в стене. Затем она медленно пошла в свое отделение, глубоко переживая обиду на Дашу, мрачная и несчастная. В отделении выяснилось, что Оля давно принесла все результаты обследований, и в увлекательных похождениях Полины особой надобности не было.

Полина молча собралась и пошла в храм.

– Ну что? Все обошлось? – спросила энергичная Даша. – Я так и думала. Где этой рептилии найти на сегодня замену, когда я вчера сама всех весь вечер понапрасну обзванивала… Сейчас споем три стихиры на подобен «Радуйся…». Ты помнишь подобен?

Полина кивнула. «Бедная я несчастная, – подумала она. – Как же мне одиноко». Ей потребовался весь многолетний навык певчей, способной чисто петь даже в полумертвом состоянии, чтобы спеть эту службу. Но уже с утра Полина не смогла встать с кровати. Вся ее несчастная жизнь, все нанесенные ей обиды постоянно прокручивались перед мысленным взором, сил жить не было никаких, не хотелось ни есть, ни пить.

Когда, наконец, бедная девушка выбралась из кровати, она обнаружила, что спина у нее плохо гнется. Затем, с трудом обозрев себя в зеркале со спины, увидела, что по обеим сторонам позвоночника начали формироваться маленькие чешуйки. После этого открытия Полина слегла окончательно. Она лежала днями и ночами, медленно покрываясь чешуей. Иногда к ней кто-нибудь, чаще всего Даша, приходил и уговаривал поесть. Но больная отказывалась. Какая уж тут еда, когда ты окукливаешься. Ей было противно даже и думать о питании. И так прошло время и еще полвремени.

Однажды Даша зашла в ее комнату с необычайно решительным видом, села рядом с кроватью подруги на стул, сцепив руки на коленях, опустив голову, и сказала: «Полина, ты сама должна понимать, что без квалифицированной медицинской помощи ты погибнешь…Нужно ложиться в больницу».

Холодный ужас залил сознание Полины, и мозг начал работать необычайно четко: Больница… Конечно же, психиатрическая… Насильное кормление через зонд… Зонд вставят один раз и на все время лечения. Никто не будет вынимать его после каждого кормления и промывать… Нос у нее покраснеет и распухнет… Слизистая оболочка носа и пищевода покроется пролежнями… А чтобы она не выдернула трубку зонда, ее привяжут за руки к кровати. И хорошо, если при этом наденут памперс… Страшная грубость санитарок и медсестер…Матерщина… И ни одного родного лица рядом!

Полина повернула голову и посмотрела на Дашу. Даша смотрела в окно. Она тактично не сказала подруге, что батюшка уже благословил класть ее в больницу, но Полина могла и сама догадаться об этом.

– А как же я поеду? Я не доберусь до больницы.

– Вася пообещал довезти тебя до приемного покоя на своей машине.

Вызывать для Полины скорую психиатрическую перевозку никому не хотелось. Даше предстояло еще договориться с врачами о том, чтобы Полину взяли на лечение. Она старалась не показать, как ей самой было тяжело, но что еще оставалось делать? Совместные молитвы всех знавших Полину православных людей результата не дали.

– Даша, – прервала, наконец, Полина тяжелое молчание. – Подожди до завтра. Всего один день, ладно?

После того, как Даша ушла, Полина собралась с силами, выбралась из кровати и подошла к окну. Неожиданно она заметила на столе перед окном раскрытую энциклопедию, неизвестно кем сюда положенную. С картинки на Полину смотрел уже знакомый ей дракон. Она села и принялась читать: «Дракон – жалельщик. Особый вид драконов, которые, психически воздействуя на свою жертву, убивают ее жалостью к ней. Некоторые люди выживают, но тогда приобретают способность, превращать близких к ним людей в инвалидов. Есть сведения, что со временем такие люди сами становятся драконами».

Полина смотрела в окно, не видя ни летнего синего неба, ни березок, еще зеленых, но с которых медленно падали, кружась, первые, желтые листья.

Саможаление… По словам Феофана Затворника, это – грех, больше всего мешающий нашему спасению. Саможаление – та самая крышка, которой человек надежно консервирует сам себя внутри своей помойки, не давая помочь себе даже всесильному Богу. Саможаление – короткая дорога в большую психиатрию. «Отвергнись себя!»

– Господи, я не могу! – Полина опустила голову на руки и впервые за последний месяц заплакала. – Помоги мне, Господи. «Образ есмь неизреченныя Твоея славы, аще и язвы ношу прегрешений».

На следующий день она встала с утра пораньше и отправилась в храм. Добиралась ослабевшая девушка мучительно тяжело и в храм успела только к началу литургии. Хор под Дашиным управлением уже заканчивал петь великую ектению, когда Полина вошла в храм, медленно подошла ко кресту, лежавшему в центре храма на аналое, и попыталась сделать земной поклон перед крестом.

За время ектении хор сполз на полтона вниз, а батюшка дал возглас в обычном тоне, так что Даша была вынуждена перезадать тон. Некоторые же певчие, стоявшие лицом к людям, и не видевшие Полину в течение последнего месяца, узревши девушку, от испуга новый тон не взяли, получилась мощная звуковая клякса. Грамотная Полина, стоя на коленях перед крестом, сразу поняла, в чем дело.

«Я как прокаженная… Даже в храм зайти нельзя, чтобы хор не сфальшивил». Обида на весь мир опять затопила ее душу и окрасила темно-серым цветом мироощущение девушки. Душа заныла как самостоятельный, очень больной орган.

«У меня нет сил, чтобы не жалеть себя. «Господи, подаждь доброте моей силу». С этими мыслями Полина с трудом разогнула спину и встала с четверенек на ноги. Прямо перед ней лежал крест, украшенный разноцветными астрами. При одном только взгляде на него, неизвестно почему и непонятно как, но Полине стало легче. Она благодарно поцеловала крест и пошла исповедоваться. Люди расступились перед ней.

Батюшка молча накрыл девушку епитрахилью. Человеческие слова были здесь бессильны. Нужна была сверхчеловеческая помощь.

Полина села рядом с певчими на скамейку и стала ждать конца службы, иногда впадая в легкое забытье от сильной слабости.

Даша, не знавшая, что Полина собирается в храм, тоже пережила сильное потрясение, когда, наладив пение, она обернулась назад и увидела подругу, страшно исхудавшую и серого цвета. Но регентский жест остался точным. Никаких ошибок и заминок в усвоенном до блестящего автоматизма управлении хором не было, хотя бессознательно Даша ускоряла для Полины и без того быструю литургию.

Наконец, для нашей героини кончилось ее тяжелое ожидание, она причастилась. И в это время в храме началась суета. Множество женщин, которые ходят в церковь только тогда, когда там что-нибудь освящают, громко галдя, стали доставать свои баночки с медом, ставить их на маленький столик. Одна баночка упала на пол и разбилась, жидкий, липкий мед потек по полу. Расстроенная хозяйка баночки принялась ругать всю церковь вообще, храмовая уборщица на нее прикрикнула. В общем, началось. Полину чуть не сбили с ног. Она стала быстро выбираться на пустое пространство возле двери, все еще надеясь послушать благодарственные молитвы, хотя голос чтеца и заглушался гомоном женщин и звяканьем их баночек. И вот тут, отбегая от галдящих теток, девушка почувствовала, что спина у нее гнется так же легко, как и раньше. И больше нет никаких чешуек. Она исцелилась.

Полина взяла молитвослов с витрины и стала сама читать благодарственные молитвы. Но она не очень-то внимательно вникала в эти тексты. Душа ее подобная водоему в осеннем лесу, дно которого устлано золотистыми листьями, а неподвижная, прозрачная вода насквозь пронизана солнечными лучами, ее исцеленная душа без слов выражала благодарность Богу за его чудесное вмешательство.

Уже потом, когда Полина стала вспоминать все происшедшее в тот день, то удивилась сама себе. Она, до этого дня такая обидчивая, не обиделась на батюшку за то, что он ее даже ни о чем не спросил и никак не утешил, хотя не мог не видеть, как ей было тяжело. Впрочем, зачем батюшке такие подробности? Он ведь не дракон.

 

 

ЧУДО

 

– Какая я удобная и функциональная, – думала Каталочка, впервые въезжая в неврологическое отделение больницы Тридесятого государства. – Моя высота регулируется, бортики опускаются и подымаются. Я смогу лучше послужить людям, чем мои предшественницы.

– Эх, молодость, молодость! Чему ты радуешься? – спросила ее Старая Каталка. – Ты попала в место скорби и страданий. Ты ничего не сможешь исправить, и твое служение людям чаще всего будет бессмысленным.

Каталочка ничего ей не ответила, но подумала, что Старая Каталка говорит так мрачно потому, что ее высота не регулировалась и, когда на нее затаскивали неподвижных людей, те стонали от боли.

– Я буду работать лучше, я же – функциональная.

И Каталочка работала и днем и ночью, стараясь облегчить человеческие страдания. Ведь она была создана для служения людям.

Как-то раз на Каталочку положили еще не старого мужчину, и они поехали длинными запутанными коридорами на другой конец больницы, делать компьютерную томографию. Мужчина умирал. Его сильный организм цеплялся за жизнь из последних сил. Хриплое, неровное дыхание. Судорожные сокращения мощной мускулатуры. Борьба за каждый атом кислорода. Компьютерную томографию можно делать только неподвижно лежащим людям…

– Колите реланиум! – последовало распоряжение врача.

Профессиональная медсестра через секунду смогла ввести иглу шприца в вену, и в кровь умирающего поступил препарат, парализующий мышечную деятельность. Через шесть минут больной умер прямо на столе томографа.

Обратно Каталочка возвращалась и плакала. На ней впервые везли мертвое тело. С тех пор она стала часто плакать.

– Почему так скрипит каталка? – удивлялись сестры милосердия, возившие больных. – Как бы она не сломалась под больным.

– Эх, молодость, молодость, – пробурчала Старая Каталка. – Поверь, люди не стоят того, чтобы из-за них плакать. Они сами доставляют друг другу массу бессмысленных страданий, они не отличают главного в жизни от второстепенного и постоянно мучаются из-за пустяков и из-за последствий того, что не видят главного.

На этот раз Каталочка подумала, что Старая Каталка права, но она не могла не плакать о людях. Ведь она была создана для того, чтобы им служить…

И она по-прежнему работала днем и ночью, стараясь облегчить человеческие страдания.

И вот, однажды, в один из тех сумрачных бесснежных ноябрьских дней, когда даже днем тяжелый мокрый воздух становится серым, машины едут с зажженными фарами уже в два часа дня, а вся Церковь замирает в ожидании того момента, когда, наконец, в храмах запоют: «Христос рождается, славите!», в один из таких слякотных дней в больницу привезли пациентку. Это была грузная пожилая женщина уже без сознания. Ее сопровождали двое мужчин. Один – помоложе, другой – совсем старик. Место в палате еще не освободилось, и больную решено было положить в холле.

– Поможет нам кто-нибудь? – закричал нервный мужчина, который явно не знал, как подступиться к своей больной матери, и был полностью деморализован. – Да вас всех перестрелять надо за такое отношение к больным!

На эти крики прибежали сразу две сестры милосердия и принялись ловко работать в четыре руки. Обе женщины были опытными сестрами и работали молча, чувствуя, что именно должна сделать каждая из них. Они мягко спустили тяжелую больную с каталки на полметра вниз на кровать, раздели ее, вытерли пену с губ, удобно положили. Есть особое наслаждение в такой слаженности работы, когда каждый человек полностью полагается на напарника, и силы не удваиваются, а даже утраиваются. При подтягивании вверх больная впервые застонала. Мужчина, естественно, не знавший того, что одна из этих сестер совсем недавно именно во время такого же подтягивания сломала себе руку, опять нервно закричал.

– Что же тут за изверги такие работают! Что, нельзя поаккуратнее? Да здесь даже мебель человечнее людей.

Сестры, слишком уставшие к концу рабочего дня, что бы что-то отвечать, складывали грязную одежду больной. Медсестра уже подкатывала высокий канделябр капельницы к кровати.

Неожиданно для всех за сестер заступилась больная, лежавшая рядом.

– Как же вам не стыдно. Бедные женщины так стараются. Вы же ничего не знаете, а уже сразу ругаться. Лучше помогли бы.

Мужчина, так и не подошедший к своей больной матери, замолчал, а потом исчез. Больше его в больнице не видели. Старик же остался. Его Галю довольно быстро перевели в палату, и Старик повесил свой пиджак с боевыми орденами на спинку стула возле ее кровати. Их история была довольно обычной для того поколения. Она вытащила его, контуженного, с поля боя, после победы они сыграли свадьбу и пошли рука об руку по жизни, разделяя на двоих и горе, и радость, и тяжесть жизни, выпавшей в удел их поколению. Так, рука в руке, они встретили старость, край жизни, за которым уже брезжит вечность, озаряя своим пока неясным светом тех, кто подошел к этому краю. Галя попала в больницу первой, и ее муж поселился в палате, возле ее кровати.

На следующий день Галю повезли на рентген. Каталочка въехала в полутемный закуток с облупившимися стенами и ободранным линолеумом. На банкетках вдоль стен сидели сумрачно молчаливые люди. Из-за свинцовой двери доносились крики.

– Что там происходит? – нервно спросил мужчина в пижаме сестру милосердия, сопровождавшую больную. Та прислушалась.

– Это Наталья Ивановна говорит по телефону. Ничего страшного.

Наталья Ивановна, медсестра – рентгенолог обладала от природы прекрасно поставленным голосом, отшлифованным на глухих больных неврологии и ЛОР-отделения. Скоро эта женщина мощного телосложения, стриженая под мальчика, в костюме хирурга с обнаженными по локоть руками распахнула дверь и сообщила голосом, глубине и силе которого позавидовала бы любая оперная певица.

– Сначала буду снимать уши, потом черепа. Понятно?

Люди испуганно замерли, боясь уточнить. Люди, что-то значившие в той жизни, которая начиналась за стенами больницы, люди, превращенные в серую безликость безжалостным больничным конвейером.

– А, садисты из неврологии приехали? – Наталья Ивановна переключила свое внимание на каталку с больной. – Никак Федоскину привезли. А перед вами привезли мужика, а историю дали Федоскиной. – сообщила она саркастично своим звучным голосом, подошла к больной и бросила быстрый взгляд на нее, на серые губы, сливавшиеся с серым лицом, на черную щель полуоткрытого рта.

– Ну, я же говорю, садисты. Вы кого привезли? Она что, будет выполнять команды?! Везите назад!

В ее мощной груди билось сердце, исполненное сострадания к людям.

Сестры милосердия, которые как раз умели выполнять команды, и в этот раз слепо выполнившие распоряжение медсестры, привезя на рентген больную без сознания, молча увезли ее в отделение, переложили на кровать и оставили в покое. Каталочку поставили напротив этой палаты, и она видела подтянутого старика, сидевшего на стуле перед кроватью жены, бережно гладившего ее по руке, смачивавшего пересохшие губы больной и тихо ей что-то шептавшего, в надежде на то, что она придет в сознание, и он сможет заглянуть ей в глаза.

Но состояние Федоскиной ухудшалось. За окном, наконец, выпал долгожданный снег, все вокруг посветлело, а 19-ую палату окутывал туман человеческой скорби.

Разок, в понедельник в палату забежала сестра милосердия, собираясь обработать пролежни больной. Она с трудом повернула Федоскину на бок и ахнула из-за того, как ухудшился пролежень за выходные.

– Наверное, никто ни разу не повернул ее с боку на бок, – раздраженно сказала она и прикусила язычок. Говорить это Старику было бессмысленно. У него не хватило бы сил, повернуть жену.

– Вы понимаете, – заступился за суточных сестер, работавших накануне, Старик. – Тут вчера такое творилось… Один мужчина бегал по отделению, кричал, что его убивают, пытался выброситься в окно, его привязывали, он снова отвязывался…

Сестра милосердия, которой он говорил, уже знала всю эту историю. Знала, что никак не приезжала психиатрическая перевозка, психотропные препараты не действовали. И только в понедельник утром вышедший на работу заведующий отделением смог вызвать перевозку. А сумасшедший больной сидел все время до приезда бригады в его кабинете. Только в присутствии этого сильного человека он чувствовал себя в безопасности.

Но, по мнению сестры, воскресные события никак не оправдывали сестер милосердия, не нашедших возможности повернуть такую тяжелую больную с боку на бок несколько раз. Мало ли, что у нее стоял катетер, и она лежала сухая.

– Эх, заставить бы их хотя бы поприсутствовать при перевязке получившегося пролежня! – с досадой подумала она и побежала искать помощницу. В одиночку здесь было не справиться.

Каталочка, все время стоявшая напротив палаты, видела, как через некоторое время обе сестры милосердия, обработав пролежень, вышли из палаты, и одна из них сказала:

– Пойдем, попьем чаю. Меня так тошнит, что я больше не могу работать в этом отделении.

– Пойдем, – отозвалась другая. – Мне как раз подарили шоколадку.

И они ушли. А Старик остался. Для него опять потекли дни безрадостного ожидания. Откуда у него только брались силы для такого дежурства? Он был так стар и немощен.

– Ты хоть покорми старика из 19-ой, – сказала буфетчице процедурная сестра, которая, казалось, была сущим механизмом, лишенным человеческих чувств. Только бегала и колола. Впрочем, больные ее любили за то, что она не портила вен и уколы делала безболезненно.

– А то без тебя не сообразила бы, – ответила ей буфетчица, так же как и процедурная сестра тронутая подвигом любви старика из 19-ой палаты.

Состояние Федоскиной все ухудшалось. Лечащая врач не смогла сказать Старику, что у его Гали нет шансов выжить. Отведя глаза в сторону, она сказала, что существует очень дорогой препарат, который имеет смысл прокапать, но в больнице его нет.

– Зачем только меня ставят напротив этой палаты? – подумала Каталочка, наблюдая, как несчастный старик, потративший всю пенсию на дорогой препарат, бежал, задыхаясь, с маленьким свертком в руке к палате. С хриплыми стонами, натыкаясь на тумбочки, сшибив по дороге табуретку, он добежал до кровати жены, положил сверток на тумбочку и упал на стул возле кровати: «Галя, Галечка»! Она была еще жива, а он так боялся, что она умрет без него.

Все три женщины, лежавшие в этой палате, встали и вышли, не сговариваясь. У них был опыт нескольких разводов, но они не могли знать, какой сильной и красивой может стать огненная птица любви, если не задушить ее в первые несколько лет после свадьбы. Однако сердцу человека дана возможность сочувствовать другому, и они не смогли вынести даже легкого прикосновения к своим душам безмерного горя этого человека.

Снова потекли дни безнадежного ожидания. Все ближе и ближе было Рождество.

И вот, наконец, в палату зашел молодой священник. Старик с внезапно вспыхнувшей надеждой на чудо заискивающе заглянул ему в глаза. Он был готов ухватиться за любую соломинку. Все молчали.

Каталочке, уже не раз наблюдавшей подобные сцены, стало жаль молодого батюшку, который должен был произнести окончательный приговор: «Вы опоздали. Опоздали навсегда. Невоцерковленных людей в бессознательном состоянии к Таинствам не допускают».

Но священник медлил. Облако горя, висевшее в этой палате, коснулось и его души. Он подошел поближе к больной, взял ее за руку и наклонился над ней.

Внезапно Галя Федоскина открыла голубые глаза, наполненные безмерной болью.

– Желаете ли вы причаститься?

– Да, – одними губами, беззвучно ответила Галя.

Старик засуетился. Он пошевелил ложечку в чашечке, саму чашечку с водой, потрогал пододеяльник. Сестра – катехизатор, помогавшая священнику, молча отодвинула старика. Он мешал. Она расстелила плат на шее у больной, расчистила место на тумбочке…

Через семь минут священник с помогавшей ему сестрой вышли из этой палаты и перешли в соседнюю. Но как все переменилось после этого!

– Ну, кто бы мог подумать, что Федоскина выкарабкается? – сказала одна врач другой, когда они проходили мимо 19-ой палаты.

Каталочка теперь не жалела, что ее поставили напротив этой палаты.

– Я сама! – в очередной раз выговорила Федоскина, свирепо глядя на мужа, оттолкнув его руку с ложкой каши.

Она теперь часто сидела на кровати, пытаясь что-то сделать одной рукой.

– Правильно, – поддержала бабий бунт физинтрукторша, устало сидевшая на стуле возле кровати. – Она все должна теперь делать сама.

 

 

– Конечно, конечно, Галечка, – Старик с нежностью смотрел на разбушевавшуюся супругу. – Я только поправлю полотенчико и подержу тарелочку.

Галя, видимо не ожидавшая такой быстрой капитуляции, несколько секунд подозрительно смотрела на мужа, затем с величественным видом взяла ложку непослушными пальцами. Ложка тут же упала на колени, каша забрызгала весь пододеяльник.

– Ничего, ничего, Галечка, – с бесконечным терпением проговорил Старик, снова вкладывая ложку в руку жене, придерживая ее пальцы своими. Вторая рука Федоскиной была еще совершенно неподвижной.

Потом пришла логопед, и они стали вдвоем со старой женщиной петь военные песни полувековой давности.

Незаметно подошел день выписки. Старик, весь светившийся от радости, вез на кресле-каталке свою супругу, обложенную пакетами с вещами, к выходу. Два пакета упали на пол.

– Стой! – возмущенно выговорила Галя. Больше она ничего сказать не смогла. Язык еще плохо слушался. Старик поднял пакеты, погладил жену по руке, нежно глядя ей в глаза.

– Мы едем домой. Домой, Галя!

И Галин взгляд потеплел, она впервые улыбнулась.

– Чему они радуются? – спросила Каталочка. – Ведь дома Старика ждет непосильный труд по уходу за больной женой. Скорее всего, он сам скоро сляжет. И каково тогда будет ей?

– Эх, молодость, молодость! – ответила ей Старая Каталка. – Конечно, люди – очень несуразные существа. Но иногда оказывается, что они умеют любить. И тогда, пока рядом любимый, они счастливы несмотря ни на что.

 

 

НОЧНАЯ СКАЗКА

 

На одну из больниц Тридесятого Государства опустилась ночь. Она не была долгожданной и не принесла облегчения страданий. В душном полумраке слышалось чье-то невнятное бормотание, кто-то стонал в полузабытьи. Из дремучего леса к темным окнам больницы подобрались злобные лесные духи. Вовнутрь они проникнуть не могли, их останавливала святость этого места – множество человеческих душ здесь, тяжко страдая, из глубины души молясь, очищались, – но лесные чудища гроздьями висели у окон, и даже лунный свет казался затемненным. И вот, когда большинство больных только-только погрузились в тяжелое забытье сна, как вдруг тишину разорвал почти детский голос: «Скорее, помогите!»

Варвара Алексеевна, дежурная сестра милосердия, подскочила на диванчике, где она читала акафист Николаю Угоднику, сердцем чувствуя тяжесть этой ночи, и побежала на крики, завязывая на ходу косынку с крестом. За ней через две секунды побежала ее проснувшаяся напарница Лиза. Кричала Олечка из 24-ой палаты. Варвара Алексеевна нажала кнопку выключателя. Холодный свет разлился по палате. Больная, еще вечером нормально себя чувствовавшая, смеявшаяся и благодарившая ее за заботу, стояла, ухватившись руками за тумбочку, глядя вперед невидящими глазами, и шумно вдыхала воздух. Лиза бросилась, чтобы поддержать ее, а Варвара Алексеевна изо всех своих сил побежала к медсестрам.

– Не успеем! – обреченно думала она на бегу. – Она сейчас умрет. Помоги, святителю отче Николае!

Сестра милосердия подбежала к медицинскому посту, тяжело дыша, глазами отыскала в темноте крепко спящую Аську, медсестру женского поста, и, преодолев внутреннюю неловкость, потрясла ее за плечо. Аська моментально села и уставилась на Варвару Алексеевну своими огромными глазами.

– Там… у больной из 24-ой приступ, она умирает.

– Что за баба? – мрачно поинтересовалась Аська, не вставая.

– Не знаю… Которая напротив Олечки… Я побегу за врачом?

– Не гони волну, – столь же мрачно остановила ее Аська и сняла трубку местного телефона. – Петровна, – сообщила она в трубку, – у тебя у Веселовой опять приступ.

Варвара Алексеевна побрела обратно в 24-ую палату. Она чувствовала себя совсем жалкой и бесконечно беспомощной перед лицом смерти. Женщиной она была уже немолодой, и медицинского образования у нее не было.

Тем временем, в 24-ой палате Лиза не удержала Веселову на ногах и вынуждена была уложить ее на пол, подложив под голову подушку. Все, что было на тумбочке, слетело на пол, что-то разбилось, что-то вылилось, в луже сока, точно диковинные кувшинки, плавали мандарины. И весь этот хаос озарялся мертвым светом больничных светильников. Но несчастная Веселова была еще жива, хотя и без сознания. Вбежала врач и, стараясь не наступать ногами в лужу, низко-низко наклоняясь, принялась измерять давление, щупать пульс больной, которую Лиза, стоя сзади на коленях, приподняла за плечи.

– Асенька, – обратилась врач совершенно спокойно к подошедшей медсестре, – введи ей дексаметазон.

– Сколько кубов? – поинтересовалась Аська, стянула пододеяльник на пол и встала на него на колени рядом с больной. По дороге в палату опытная медсестра уже успела заскочить в процедурную и, на всякий случай, набрала дексаметазон в шприц. Через две секунды игла попала в вену. Больная задышала глубоко и равномерно. За дверью послышался грохот старой каталки реаниматологов. Варвара Алексеевна посмотрела на часы. Прошло всего 5 минут.

Еще через полчаса они с Лизой убрали палату, перестелили кровать Веселовой, увезенной в реанимацию. Лиза пошла обратно в комнату отдыха, в надежде хоть немного вздремнуть, а Варвара Алексеевна задержалась, обводя взглядом палату. Пока здесь слаженно работали люди, спасая жизнь умирающей, тяжесть ночи ослабела, злобные духи отодвинулись от окон, и дышать стало легче. Но сейчас люди ушли, люминесцентный свет снова был потушен, только зловеще затемненный лунный свет заливал палату. И единственной оставшейся в палате больной – Олечке – было, должно быть, очень тоскливо.

– Вы очень устали? – заговорила Олечка, все это время пролежавшая уткнувшись головой в подушку. – Вы не могли бы со мною посидеть?

Двадцатилетняя Олечка, единственная дочка у своей пожилой мамы была больна рассеянным склерозом. Она уже не могла двигаться без посторонней помощи и, когда волновалась, с трудом говорила.

– Конечно, конечно, – сразу быстро согласилась Варвара Алексеевна, чего-то подобного и ожидавшая. Ей тоже было приятнее в эту ночь поговорить с живым человеческим существом, а не оставаться одной, сердцем чувствуя темную тяжесть и безнадежность, вызываемую невидимым присутствием злых лесных духов. Она пододвинула стул к Олечкиной кровати.

– Вы, конечно, верите в Бога? – заговорила Олечка. – И можете мне объяснить, зачем Он все это допускает?

– Что – это? – удивилась сестра милосердия. – Ведь Веселова осталась жива…

– Но это так страшно… И, потом, а как же я? За что все это мне? Мне всего двадцать лет, я тяжело больна, а впереди у меня медленная, мучительная деградация и смерть от удушья или остановки сердца. Только это, и ничего больше. За что это моей маме? Она не делала абортов. Я у нее единственный, поздний ребенок. И она будет смотреть, как я превращаюсь в безжизненное бревно. А она могла бы гордиться своей красивой и умной дочкой… Как мне страшно!

Олечка задохнулась и замолчала. Варвара Алексеевна с жалостью смотрела на ее профиль, освященный луной, только что полностью вышедшей из-за туч, на светло-русые волосы, в беспорядке разбросанные по подушке. Олечка действительно была красива и умна.

– Я могла бы учиться в институте, поездить, посмотреть мир. Мне все так интересно… Я могла бы жить! А вместо этого – деградация и медленная смерть. За что?!

В палате повисло молчание.

– Ведь если бы Бог был, разве бы Он не сжалился над нами? Ему, Всесильному Существу, ничего не стоит исцелить меня в одно мгновение, но Он этого не делает… Или Он не добр, или не всесилен.

Варвара Алексеевна заговорила, с трудом подбирая слова, беспомощно повисающие в душном холодном сумраке палаты.

– Ты понимаешь, все люди страдают. Ты мечтаешь о другой жизни, но не живешь ею, и поэтому идеализируешь. А ведь нет ни одного человека, который бы не страдал.

– Ох, мне бы ваши проблемы! – с горечью перебила ее Олечка. Варвара Алексеевна замолчала. Молнией мелькнуло у нее воспоминание о том, как она сама, молодая и красивая, вступала в жизнь. Одна страшная, непоправимая ошибка, и все испорчено. Бессмысленно прожитая жизнь, годы в суете и нечистоте. Только здесь, в больнице, она обретала душевный покой. Варвара Алексеевна смотрела на Олечку и думала о близкой смерти, которая никого, никого не минует. Ей казалось, что она поменялась бы с Олей местами, если бы это было возможно. Прямой путь к Богу, только терпи и не ропщи.

– Я могла бы ответить тебе: «А мне бы твои проблемы». Но я этого не сделаю, и знаешь почему?

– Потому, что никогда никто не захочет себе моих проблем.

– Нет, не поэтому. А потому, что ты мне не поверишь. Про меня в молодости говорили, что я красива, – смущенно, но твердо продолжала Варвара Алексеевна. – Я прожила жизнь, о которой ты мечтаешь, жизнь с удачной карьерой, жизнь с широкими возможностями, но совершенно бессмысленную жизнь. О, если бы я в 20 лет заболела и не натворила всего, что я натворила! Если бы тогда я понимала то, что понимаю теперь. Не перебивай меня сейчас… Ты уже в начале своего пути так беспокоишься о своей матери, а многие ли твои сверстницы способны на это? Есть ли вообще у многих твоих сверстниц, на твой взгляд счастливых, хоть что-то человеческое в душе?

– Нянечка, – прервала ее речь женщина из коридора. – Вы не зайдете в 20-ую палату к нашей бабе Шуре?

– А что с ней?

– Да какая-то она беспокойная. Привязать, наверное, надо, – предложила радикально настроенная соседка бабы Шуры.

– Сейчас посмотрю, – отозвалась Варвара Алексеевна и встала. Она все равно сейчас не могла сообразить, как утешить несчастную Олечку. Да и сама она нуждалась в утешении. Этой ночью смерть казалась особенно страшной, а загробная участь безнадежной. – Подожди, я сейчас вернусь.

Баба Шура из 20-ой палаты была очень милой старушкой, безвредной даже в своем старческом маразме. Сейчас она мирно сидела на кровати за деревянной загородкой и бессмысленно перебирала пододеяльник.

– Зачем же ее привязывать? – гораздо жестче, чем полагалось бы сестре милосердия, обратилась Варвара Алексеевна к бабушкиным еще не старым соседкам. – Я не буду. Пусть сидит.

– Как это не будете? – одна из женщин выплеснула свое раздражение в ночь, и без того тяжелую. За окнами раздался легкий скрежет. Лесные духи пытались пробраться в палату. – А вдруг она упадет? А еще крест на косынке носите. Конечно, вам бы только поспать поудобнее.

Это было очень несправедливо, и Варвара Алексеевна быстро выскочила из палаты, чтобы не сказать лишнего. В коридоре по-прежнему висела душная тишина. Самые тяжелые предрассветные часы. Она быстро обошла больных и хотела было идти уже обратно к Олечке, но ее остановил хриплый шепот: «Сестричка, дай попить. Все до самых внутренностей пересохло».

А пить эта бабушка не могла, потому, что уже почти не глотала. Она просто захлебнулась бы глотком воды, и потом мучительно бы кашляла. Это была тихая кроткая старушка. Вот и сейчас, невыносимо страдая, она обратилась за помощью так ласково…

Варвара Алексеевна тяжело опустилась на стул рядом с ней и принялась медленно, маленькими капельками смачивать ей потрескавшиеся губы. Душа у нее заныла.

«Господи! Вот также скоро и я буду умирать, тяжко страдая. По моим грехам я достойна и худшего, но как же я перенесу даже это? Господи, как счастливы те, кто служат тебе от юности своей. Помилуешь ли Ты меня, пришедшую к Тебе в последний час своей жизни?

Тяжко наваливавшаяся усталость медленно гасила все эмоции. Варвара Алексеевна как робот механически поила умирающую старушку. Наконец, та откинулась на подушку и закрыла глаза, погружаясь в полузабытье. А Варвара Алексеевна внезапно поняла, что она сейчас расскажет Олечке. Мучительная тоска и тревога о собственной участи полностью развеялась, и в душе осталось только желание утешить другого человека.

– Любишь ли ты сказки? Любишь? Ну, тогда послушай, я тебе расскажу еще одну.

Давным-давно жила-была девушка, невиданной под солнцем красоты, добрая и доверчивая, умеющая любить всем сердцем, что и раньше редко встречалось, а сейчас-то уж и вовсе не встречается. Как и положено в молодости, она полюбила юношу, но он, увы, слишком любил себя, чтобы ответить на ее любовь так, как должно. И сердце Исидоры, так звали девушку, перестало радоваться жизни. Весь мир, серый и безрадостный, лежал перед ней, и серое солнце освещало ее тоскливое будущее.

Ее отец, нежно любивший свою дочку, где-то слышал, что далеко-далеко, на краю их мира можно найти диадему счастья. Тот человек, который ее наденет, будет обязательно счастлив.

И вот отец Исидоры решил достать эту диадему для дочери. Он отправился на самый край их мира, перетерпел множество лишений, пережил страшные опасности, но нашел диадему счастья. Нашел и принес ее Исидоре. С легким удивлением взглянула девушка на тонкий обруч из светлого металла, в котором дивно сияли три волшебных камня. Сапфир – камень веры, того доверия, которое открывает дорогу в глубины сердца другого человека. Изумруд – камень надежды, той надежды, которая помнит, что все плохое в человеке поверхностно, он может отвергнуть зло в любое мгновение. И рубин, камень любви. Той любви, которая делает сердце счастливым только тогда, когда оно отдает. Той любви, которая радуется только тому таланту, которым можно послужить другому.

Когда же человек надевал такую диадему, его душа начинала видеть души людей так глубоко, как видит рентгеновский аппарат, ибо глаз человека видит одежду и кожу, а на рентгене не видно ни той, ни другой, но сущность организма, его кости. И невозможно одновременно видеть и одежду человека и его кости.

Так вот, в своей глубине каждый человек прекрасен несказанно, ибо именно там сияет образ Божий. Это видение и дает обладателю диадемы счастье.

Именно такую диадему принес отец Исидоре и с трепетом ожидания вручил ее дочери. Но лишь только одела девушка тонкий обруч на голову и посмотрела в окошко на мир прекрасных людей счастливыми глазами, как упала без чувств на руки успевшего подхватить ее отца. Диадема слетела с головы Исидоры. Ибо она была скована из тяжелого металла самоотречения. Когда же несчастная пришла в себя, то мир показался ей еще чернее и безрадостнее, чем раньше. Долго-долго лежала она в кровати, невыносимо страдая от душевной тоски, затем собралась с силами и пошла к своему отцу.

– Дай мне еще раз надеть эту корону, увидеть тот прекрасный мир и умереть.

– Доченька, – грустно ответил ей отец. – Это невозможно. Я уже отнес твою корону назад. Проделать весь путь во второй раз оказалось гораздо проще.

Исидора покачнулась и ухватилась за спинку его кресла. Отец едва успел поддержать ее.

– Тебе придется проделать этот путь самой, самой найти диадему счастья. Тогда ты сможешь легко носить это тяжелое украшение. Оно станет твоим по праву. Ты согласна?

– Согласна, – прошептала Исидора. – А что мне еще остается?

– Тогда, – сказал ей отец, – подойди к столу и напиши на листочке о том, как тебе сейчас плохо, сложи аккуратно этот листочек и возьми его с собой, чтобы в тот тяжелый час, когда ты изнеможешь и захочешь свернуть со своего пути, достать его, прочитать, укрепиться и продолжить путь.

Исидора послушалась.

Затем она отправилась в дорогу, на поиски диадемы счастья. Путь был очень тяжелым. Девушка уставала, голодала, мучилась от жажды, несколько раз смотрела в ледяные глаза смерти, ее предавали случайные люди и спутники, которым она доверяла, но она шла дальше. Долго ли, коротко ли, но, наконец, Исидора добралась до той горы, в которой была пещера с диадемами счастья. Она добралась к вечеру, смертельно усталая, одинокая. Вверх уходили отвесные скалы, и не было никакой возможности взобраться по ним. Девушка упала на землю, давая волю слезам отчаяния. У нее не было сил, да и возможности взбираться по скалам, и она больше не верила, что такие страшные, грубые, подлые, эгоистичные люди могут быть прекрасными в глубине своих душ, в незримой обычному человеку глубине. Тот краткий миг, когда она глядела на мир с диадемой счастья на голове, казался ей самообманом, затраченные на поиски диадемы усилия бессмысленными. Катаясь по земле, Исидора почувствовала жесткую коробочку у себя на груди. Она села, достала коробочку, открыла ее и вытащила аккуратно сложенный листочек, написанный ею когда-то по совету отца: «Серая тоска гложет мне душу так, что хочется выть от боли, и нет сил жить. Все, что угодно, только не это». Исидора перестала всхлипывать и вспомнила, каково ей было тогда, в начале ее пути. Затем она вдруг поняла, что с тех пор ей было тяжело, да, очень тяжело, горько и больно, но не тоскливо. Тоска отступила и не тревожила ее в течение всего пути. И вот она добралась почти до конца. Будь, что будет, она попытается дойти до самого конца своей дороги.

Исидора встала сначала на колени, ни во что особенно уже не веря, затем выпрямилась во весь рост. Прямо перед ней уходила вверх белая лестница, заливаемая светом заходящего солнца. Неизвестно откуда появились силы. Девушка взбежала по ступеням к пещере, где в голубоватом тумане, слегка подрагивая, медленно плавали чудесные обручи. Исидора легко взяла ближайший, чуть помедлив, надела его на голову и обернулась. Перед ней внизу простирался огромный мир, мир прекрасных людей, людей искалеченных, обманутых, пленников зла, добровольных пленников зла, но таких прекрасных по своей сути людей. Она бесстрашно спустилась к ним, а на ее темных волосах мягко сиял светлый обруч диадемы счастья. Внезапно девушка как будто впервые увидела одного из своих спутников. Он держался так скромно и незаметно, что Исидора и не догадывалась раньше, как прекрасна его душа. Очень скоро они поженились и жили счастливо, хотя и недолго. Тут и сказке конец, а кто слушал – молодец.

Варвара Алексеевна замолчала и посмотрела в окошко. Ночь уже сменилась предрассветным сумраком. Повеял ветерок, птицы еще молчали, но, казалось, что даже старая осина за окном облегченно вздыхает оттого, что эта ночь уже позади. И страшные ночные призраки, так и не сумевшие этой ночью пробраться в больницу, начали потихоньку отступать в свои глухие, темные лесные чащобы. Ведь скоро взойдет солнце.

Хотя, впереди еще тяжелый утренний обход больных… Поняла ли Олечка то, что хотела ей сказать утешающая ее женщина? Может быть, говорить надо было не об этом, но существуют ли такие слова, которыми можно объяснить тяжело страдающему человеку, что страдание – это благо? Ну как, как они звучат, эти слова?!

– А почему они жили недолго? – спросила Олечка. – Потому, что эти прекрасные люди их убили?

– Нет, они жили так тихо, что все им только радовались. Просто обычно хорошие люди долго на земле не живут. Должен же быть в сказке элемент правдоподобия.

– Элемент? А я думала, что вы верите в то, о чем рассказали.

Бессонная ночь сказалась и на Олечке. Ее речь становилась все более невнятной. Варвара Алексеевна инстинктивно наклонилась к ней, стараясь лучше ее понять. Олечка жалко поморщилась. Скоро наступит время, когда она вообще не сможет говорить внятно. Долго сдерживаемые слезы беззвучно полились на подушку.

– Я верю в то, что сущность того, о чем я рассказала, возможна для христиан. Ну о чем я еще могу тебе рассказать? Знаешь ли, из всех чудес, описанных в житиях святых, меня больше всего поразил рассказ об одном старике – христианине, которого схватили несколько молодых язычников, схватили и принялись избивать насмерть. Можно себе представить, как выглядели эти озверевшие юнцы. И вот, в какой-то момент они остановились, и кто-то из них спросил с насмешкой:

– Почему же твой Христос не сотворит чудо, чтобы спасти тебя из наших рук?

– А разве это не чудо, – ответил им старик, – что вы меня убиваете, а я не держу на вас никакого зла в душе?

Подумай, представь, какой же прекрасной была душа человека, сказавшего это. Как он умел любить людей. И уж ему-то было не страшно умирать. И, по крайней мере, один из язычников усовестился, раз эта история дошла до нас. Кто-то ее рассказал, кто-то, потрясенный произошедшим.

Я-то, конечно, не успею дойти до конца этого пути. Я слишком поздно поняла, что в жизни важно, а что не очень. Мне трудно молиться, скоро будет трудно служить делом людям, – Варвара Алексеевна вздохнула, – но ты можешь попробовать дойти до конца. До конца именно этого пути, если ты все же услышала, о чем я…

– Можно подумать, я успею, – тихо хмыкнула Олечка. – Я-то вообще не умею молиться, не говоря уж о том, чтобы служить другим людям.

Варвара Алексеевна поняла, и что Олечка ее услышала, и что она только что сказала глупость.

Птицы за окном звонко защебетали, приветствуя рассвет. Ночные страхи остались позади. Из сестрической комнаты послышался приглушенный звонок будильника. Подошло время утреннего обхода. Надо было всем больным поменять мокрое белье на сухое, уложить напоследок поудобнее, обтереть, напоить…

– Ты можешь принять необходимость своего страдания. Ты можешь добровольно пойти вслед за страдающим Христом, – проговорила Варвара Алексеевна, тяжело вставая. Олечка лежала молча, закрыв глаза.

Из последних сил Варвара Алексеевна сделала утренний обход больных. Хорошо, что вместе с ней была проворная Лиза, которая, понимая, как ей тяжело, взяла на себя все самое трудное.

Напоследок Варвара Алексеевна зашла в 24-ую палату. Олечка лежала и, как будто, спала. Внезапно она открыла глаза, обведенные болезненной синевой, увидела наклонившуюся над ней Варвару Алексеевну и тихо сказала, стараясь, чтобы ее слова прозвучали понятно: «Я хочу креститься. Пригласите, пожалуйста, священника»

 

БОЛЬНИЧНЫЙ ХРАМ

История первая

 

Закатные лучи кровавым светом освещали серую панораму города далеко внизу. Страшные фиолетовые испарения, вся человеческая злоба, накопившаяся за день, тупыми щупальцами тянулись к ней. Она ударила в стекло и, перегнувшись через подоконник, смотрела, как летят вниз, сверкая и переливаясь в лучах заходящего солнца, осколки стекла. Нет больше сил терпеть эту грызущую тварь в груди. Она наклонилась еще ниже, перегибаясь через подоконник.

«Подожди, ты всегда успеешь это сделать, но, может быть, и здесь все же есть что-то интересное?»

Эта мысль за долю секунды промелькнула в ее сознании, возбуждая любопытство, и заставила помедлить немного. А затем ее грубо схватили двое в костюмах «скорой помощи» и принялись заламывать руки назад, больно перетягивая их резиновым жгутом. Она только порадовалась этой боли, отвлекавшей ее от душевной муки. Но почему они с такой злобой толкают ее вперед? Она же не сделала им ничего плохого. И она не сопротивляется. Почему в них столько злости? Потому, что она не такая как все, ненормальная.

Страшный, зловещий скрип, скрежет, визг машины. Тусклое приемное отделение. Казенная палата. Уколы. Они не могут прогнать черную тварь из сердца, но нет сил даже страдать. Остается только, чувствовать эту грызущую душевную боль в тумане бесконечной апатии. Это еще жизнь или уже нет?

Туман разрывается очертаниями белого храма, к которому ее аккуратно ведут за руку. Маленький храм, древний жертвенник вечного Бога, открытый коридор сквозь время и пространство.

Она огляделась. Дешевые иконы на стенах, потертый линолеум на полу. Что-то невнятно бормочет себе под нос полный мужчина в черной, вышитой серебром длинной одежде. Фальшиво, вразнобой поет хор.

Страшный алтарь Всемогущего Бога, Творца вселенной, держащего среди миллиардов тоненьких нитей и нить ее судьбы.

Она вдруг поняла, что грызущая тварь из сердца исчезла.

Ее чуть подтаскивают вперед. Священник что-то ее спрашивает, она видит, как шевелятся его губы, он смотрит на нее с ласковым участием.

Храм наполняется кадильным дымом. Певчие сквозь кашель и хрип, вызванные воскурением дешевого ладана, пытаются донести до окружающих слова Богослужения. Внезапно она понимает, что именно поет хор. «Ныне силы небесные с нами невидимо служат». Понимает и падает на колени, закрывая себе голову руками, потому что действительно грозные, очень опасные Силы Небесные сейчас заполняют эту маленькую церквушку. Но они ее не видят, они сосредоточены на другом…

Ее ласково поднимают, складывают ей руки как покойнику и подталкивают туда, куда нельзя. Она там задохнется, ее испепелят грозные небесные существа, которые вот-вот ее заметят. Туда нельзя! Простая смертная женщина там находится не может, она с этим несовместима. Туда нельзя. Но ее ласково подталкивают, и нет сил сопротивляться. Она делает еще шаг вперед и все невидимые Силы ее замечают. Это конец. Она замирает.

– Ирина, – вдруг она слышит свое имя, произнесенное другой женщиной, произнесенное в эпицентре катастрофы, разрушающей ее жизнь, рядом со сверкающей священной Чашей.

«Пусть эта дверь закроется! Тебе этого не выдержать, милая».

– Вкусите и видите, яко благ Господь, – тихо поют певчие.

Когда Ирина опомнилась, она сидела на скамеечке, вся в слезах, в маленьком храме, освещенном весенними солнечными лучами. Рядом с ней стояла пожилая незнакомая женщина в белой косынке и держала маленькую чашечку с водой в руках.

– Успокойся, доченька, – шептала она, утирая ей слезы. – Все самое страшное уже позади.

И Ирина поняла, что не только храм, но и она сама наполнена светлой радостью, и теперь она может жить, несмотря на весь ужас своей жизни, несмотря на страшную потерю единственного сына. Поняла, что теперь она никогда не останется одна.

 

 

История вторая

 

– Ну, чего ты ревешь? Опять правду в глаза сказали?

– Да, – ответила светловолосая девушка лет 16-ти, в больничном халате и снова всхлипнула.

– А чего же тут реветь, раз это правда? – помедлив, спросила ее собеседница, эффектная женщина лет сорока с прекрасно уложенными волосами под легким газовым платочком, одетая в изящно сидевший на ней брючный костюм.

Сидевшая чуть в стороне Лена, певчая этого храма, невольно прислушалась к разговору. Батюшка застрял в пробке, и служба никак не могла начаться.

– Потому и реву, что это правда, – еле слышно ответила девушка, прижимая ладони к распухшему от слез лицу, – но ведь я в этом не виновата.

– Так…а что тебе сказали?

– Наша медсестра Маша мне сказала, что я настоящая дура.

После некоторого молчания, во время которого слезы стекали у девушки между пальцами и капали на колени, ее собеседница снова заговорила.

– Ты в каком отделении лежишь?

– В шестом, женском.

– А с чем, если не секрет?

– Суицидальные попытки, – с трудом выговорила девушка.

– Как тебя зовут?

– Наташа.

– А меня – Лариса. Слушай внимательно. Вежливый человек никогда бы такого не сказал посторонней девушке. Да и не посторонней – тоже. Особенно, если бы это было правдой. А на хамоватую медсестру стоит ли обижаться? Ее можно пожалеть. Она, наверняка, очень одинока и сама страдает от собственной невоспитанности и несдержанности.

Девушка перестала плакать и смотрела на Ларису покрасневшими от слез глазами. Затем она убрала выбившиеся волосы под мятую косынку и чуть улыбнулась.

– Ага, – вздохнула Лариса. – Подействовало. Тебе не кажется, что твоему лечащему врачу нужно помочь? Ты, ведь, ничем серьезным не больна. Только очень обидчива, а я знаю способ, это исправить. Мне самой давным-давно духовник посоветовал. И мне было гораздо тяжелее, чем тебе, подожди, не перебивай. У меня-то наследственная шизофрения. Такие люди, как я вообще не способны думать о других…

Мой лечащий врач просто поражается тем, как легко проходит у меня эта болезнь. Даже в храм стал ходить из-за этого. На работе никто и не знает, в какую больницу я ложусь два раза в году недели на две на подлечивание. На днях мой шеф даже рассказал мне, как ему сказали, что все православные – сумасшедшие, а он вспомнил меня и ответил, что это – чушь собачья. – Лариса ехидно улыбнулась. – Правда, нецерковным людям легко угодить. Надо только с ними не спорить и оставаться после работы, когда на фирме запарка. А мне это нетрудно. У меня нет семьи. Из-за своей наследственности я не могу позволить себе отношений, которые бы привели к рождению ребенка.

– Тогда почему же вас все считают нормальной? – резко прервала ее Наташа. – Как они могут считать вас нормальной, если у вас нет мальчика, мужчины то есть? Меня из-за этого просто задолбали.

Воцарилось глубокое молчание.

– O, Господи! – тихо и потрясенно выдохнула Лариса. – Тебе сколько лет? Пятнадцать?

Шестнадцать, – ответила Наташа. – А что?

– Ты работаешь, или учишься?

– Работаю в парикмахерской. А почему…

– А потому что, на моей работе так никто вопрос не ставит. Все знают, что я верующая и относятся к моей личной жизни с вежливым, так сказать, невниманием. То есть, если и смеются надо мной, то только за глаза. Впрочем, не так-то просто найти столь покладистую секретаршу со знанием английского, финского и кое-каких программ… Я, конечно, не треплюсь насчет своей личной жизни…

– Я тоже! Но они загоняют меня в мужской зал. Я не хочу работать в мужском. Хочу в женском, – девушка опять заплакала.

– Самоубийством ты не из-за этого хотела кончить?

– Из-за этого, – прошептала Наташа после паузы.

– Ну так вот. Делюсь с тобой секретом.

Наташа внимательно на нее посмотрела. Подслушивающая певчая Лена пристальных взглядов не кидала, но даже напряглась от старания лучше все услышать.

– Когда ты начинаешь обижаться, у тебя комок к горлу подступает? – таинственно начала Лариса. – Как только ты его почувствуешь, ты должна, во-первых, подумать: «Господи помилуй», во-вторых, представить свое внимание в виде солнечного зайчика, в-третьих, перевести его с себя на обидчика, в четвертых, подумать, зачем это обидчик тебе такое сказал. Поняла? Повтори.

– «Господи помилуй», – пробормотала Наташа. – Внимание в виде зайчика… перевести на обидчика… подумать, зачем он это сказал.

– Умница, – обрадовалась ее своеобразная наставница. – Разберем теперь в этом ракурсе твою ситуацию в парикмахерской. Ты обиделась на тех теток. Переводим внимание на них и задаемся вопросом, с чего бы это они так заинтересовались твоей личной жизнью. Счастливая в семейной жизни женщина будет травить шестнадцатилетнюю девочку? Мне кажется, что нет. Можно предположить, что их собственные парни не делают их счастливыми, и они хотят тебя в это замазать, чтобы ты не раздражала тем, что живешь иначе, чем они. Можешь при случае проверить.

– Точно, – проговорила юная парикмахерша, как зачарованная. – У Али – парень выпивает, у Светки… – она задумалась. В ее опухших от слез глазах загорелся огонек.

– В идеале, хорошо бы их пожалеть, – сказала Лариса, глядя на изображение Божьей Матери перед ней. – Но для начала и так неплохо.

В это время вошел батюшка с мокрыми от дождя волосами и, не заходя в алтарь, дал возглас, без которого нельзя было начать службу. Певчая Лена встала, но чуть замедлила свое перемещение в направлении клироса, чтобы услышать последние наставления тихим шепотом.

– Ты потренируешься в отделении? Между прочим, настоящие парни любят веселых девушек, а не плакс. Обсудим твои успехи через неделю.

Через неделю, а служба в больничном храме совершалась один раз в неделю, Лена изо всех сил старалась не опоздать. Батюшка опять задерживался. Шикарно выглядящая Лариса уже сидела в храме, когда туда вошла Наташа и с трудом завязала на своих, давно покрашенных и уже отросших волосах столь же мятую косынку, как и в прошлый раз. Она встретилась взглядом со своей наставницей, и вид у нее стал очень виноватый.

– Неужели ни разу не получилось? – спросила Лариса, когда Наташа села рядом с ней.

– Ни разу. Я все время обижаюсь и плачу.

– Тогда придется сделать вывод, что тебе нравится себя жалеть. Яд саможаления сладостен, но это не делает его менее смертоносным. Но ты хочешь стать нормальной веселой девушкой? Хочешь, чтобы тебя любили?

– Хочу, – ответила Наташа и снова заплакала. – У меня не получится.

– Получится. Даже у меня получается. А ты больна гораздо меньше, чем я. – Лариса несколько секунд помолчала, глядя на икону на алтарной преграде. – Я верю, что наша встреча не случайна. Ты сейчас молча попроси помощи у Божьей Матери. Ты должна что-нибудь сделать, что ты можешь, а Она поможет тебе в том, что ты пока не можешь.

Они обе замолчали.

– Ну, я могу вымыть полы в отделении. Это – Машина работа.

– Маша – это та медсестра, которая тебя оскорбила на прошлой неделе?

– Да. И не только на прошлой…

– О, это – то, что нужно, если ты действительно можешь.

– Могу, могу, – заверила ее ученица – парикмахерша. – У меня это лучше всего получается, мыть полы, столы и другие гладкие поверхности.

В этот момент вошел батюшка и опять дал возглас, не заходя в алтарь.

– Не забудь исповедать то, как ты себя жалеешь, – прошептала Лариса. – Это все же грех.

А еще через неделю батюшка пришел раньше всех, и служба началась точно по расписанию. Только после службы Наташа с сияющими глазами подошла к Ларисе.

– Вы уже выписываетесь? Может быть, обменяемся телефонами?

– А как твои успехи?

– Ну… у меня не получилось, попробовать, но…

– Ни разу?! – почти гневно спросила Лариса. – Знаешь, я с тобой бы не заговорила, но мне показалось по твоему первому ответу, что ты способна к обучению. Но я, видно, ошиблась.

– Не огорчайтесь, дорогая Лариса, у меня за неделю не было возможности не обидеться. Меня никто не обижал.

– Есть! – произнесла шизофреничка, усмехнувшись в сторону. – Записывай телефон.

– Не поняла прикола…

– Ты могла бы сейчас обидеться на меня. Но ты подумала обо мне раньше, чем о себе.

– Я никуда не переводила никакого солнечного зайчика…

– Не все сразу, – перебила ее довольная Лариса. – Ты не передумала еще, меняться телефонами?

А певчая Лена стояла рядом и жалела, что подслушивание считается неприличным занятием, и из-за этого она не может тоже взять телефон у столь удивительной больной.

 

 

ИСТОРИЯ О ЗВЕЗДАХ И СТРАНСТВИЯХ.

 

Текст, найденный сестрами после выписки странной пациентки.

 

Экзаменационные вопросы ВУС (Вневременной Университет Сказителей)

по дисциплине «Основы анализа текстов сказаний».

ВОПРОС № 217

Укажите время написания предлагаемой истории. Обоснуйте свой ответ. Подтвердите его цитатами из текста.

 

***

 

Аннеле сидела на крыше своего персонального танка высшей защиты, свесив ноги в аварийный люк, слезы текли по ее щекам неудержимым потоком, а над головой призывно-загадочно шевелились далекие звезды во всем своем множестве и великолепии. Девушка видела их впервые, потому что автоматика оптических систем персональных танков отфильтровывала такие мелочи, чтобы не утомлять лишний раз глаза своих владельцев. Она видела звезды впервые, и все ее горе, весь ужас от того, что она наделала, поднялся навстречу манящему звездному сиянию из глубины ее сердца и изливался ручьями слез, принося душе облегчение. Перед этими звездами она поклялась, что никогда, никогда больше не повторит того, что сделала.

Внезапно из глубины танка послышался чей-то невнятный голос. Всхлипнув последний раз, девушка соскользнула вовнутрь.

– Аннеле, деточка, как бы ни было велико твое горе, нельзя рисковать своим здоровьем, вылезая во внешний мир из меня.

Девушка оцепенела. И любой бы оцепенел, если бы с ним заговорил его родной перс-танк.

– Закрой люк, – продолжила машина низким женским голосом. – С минуты на минуту начнется лучевая передача полной мощности.

Аннеле механически протянула руку и закрыла люк за собой.

– Жесть! – пробормотала она, не в силах точнее передать свои эмоции и потрясение.

– Вот и умница, – ласково сообщил ей автомат и замолчал.

Девушка соскользнула в кресло, все мониторы вокруг нее сразу ожили. Она нервно включила поиск дополнительного микрофона, должна же была машина чем-то говорить, но ничего не нашла. В базе данных не было соответствующей программы. И никакой похожей программы там не было. И аудиозапись внутри танка не велась.

– Слышь, Жук, – Аннеле связалась с одним из своих ближайших друзей. – Или у меня крыша едет, или что. Со мной мой перс-танк заговорил. Ты слышал когда-нибудь о таком?

– Нет, но мало ли о чем я не слышал, – рассудительно произнес темноволосый, слегка курносый парень, изображение которого появилось на центральном мониторе. – А что он сказал?

– Сказал, чтобы я залезла в него обратно.

– Что-что? – переспросил Жук.

Ну да. Конечно. То, что Аннеле вылезала на крышу из персонального танка, было до такой степени невероятно, что ее слова, отфильтрованные сначала информационной системой ее перс-танка, потом прошедшие через аудиофильтры Жуковского танка, изменились, наверняка, конкретно. И что он там услышал на выходе, его собеседница не узнает никогда.

– Что слышал! – закричала она, не в силах сдержать себя. – Плохо мне, понимаешь?

Аудиофильтры уменьшили, конечно, децибелы ее крика души, но основной замысел ее ответа темноволосый парень уловил.

– Послушай, давай я соединю тебя с одним своим знакомым. Он техник. Хочешь? Я же все-таки врач. Неспециалист, то есть…

Аннеле кивнула.

– Как его зовут, хоть? – спросил она, успокаиваясь.

Его звали Эндриком. На центральном мониторе появилось изображение молодого парня с каштановыми волосами, с неслабо изогнутыми бровями, с серыми глазами, прямым носом и решительным подбородком. Но изображение на экране не очень-то достоверно отражало подлинную внешность собеседника. Сама Аннеле появлялась на экранах тех, с кем разговаривала, с огненно рыжими волосами и сияющими зелеными глазами. Именно это и узрел сейчас Эндрик, и даже слегка прижмурился от столь ослепительного зрелища.

– Привет, что случилось? – поинтересовался он, когда сетчатка его глаз приспособилась к новым источникам света.

– Со мной заговорил мой перс-танк. Ему не понравилось, что я вылезла наружу, – монотонно изрекла девушка.

Эндрик скосил глаза, рассматривая данные одного из боковых экранов.

– Прими посылку по почте, – ни с того ни с сего ответил он.

Аннеле автоматически открыла электронную почту, и через несколько секунд погасла пара-тройка огоньков системы жизнеобеспечения, и зажегся тревожный красный сигнал, извещающий об этом.

– Что за бред… – возмущенно начала девушка.

– Аннеле, я отключил твою систему фильтрации звуковой информации – перебил ее вредитель. – Теперь я слышу все, что ты там говоришь.

Она сразу захлопнула рот.

– Ну говори. Что там тебе сообщил твой персот? Да не дергайся, через полчасика все включится автоматически.

– Он сказал мне, чтобы я не вылезала наружу. Скоро, мол, врубится очередной луч высокой мощности.

– А ты вылезла наружу?

– Да, – мрачно ответила Аннеле. – Я любовалась звездами.

– Какая необычная девочка. Через аварийный люк, что ли?

Необычная девочка сверкнула глазами.

– Слышь, необычный мальчик, а фильтрацию видео ты оставил? – спросила она столь же мрачно.

– Оставил-оставил, не дрейфь.

Она облегченно вздохнула.

– Самое интересное, что в это время действительно шла очередная лучевая передача предельно допустимой мощности. Ты ведь про это не знала? Так что отдых в психушке для тебя исключается. На центральный компьютер твоего персота эта информация не поступает, а куда она поступает? Судя по всему, у тебя бэушный персот. Я слышал, что раньше встречались говорящие. Но чтобы точно сказать, я должен осмотреть его изнутри. Вряд ли ты настолько необычна, чтобы пустить меня в свой персональный танк высшей защиты, звездная фея. Так что извини…

Да, конечно, он был прав. Абсолютное большинство людей Земли пережили бы несовместимое с жизнью нервное потрясение от мысли о том, что можно встретиться с другим человеком прямо так, вживую. Они более-менее спокойно жили в своих перс-танках, разъезжая по планете, куда им надо. Ну в пределах своих финансовых возможностей, конечно. Может быть, первые люди, заключенные в танки высшей защиты из-за смертельно опасной лучевой сетки, окутывающей Землю, и страдали от своей изолированности, однако современные жители приспособились к этому на все сто. Они и ели и пили и работали и все такое, не выходя из своих маленьких убежищ. Но как раз Аннеле была исключением. Она работала в больнице. И не врачом. В отличие от врачей, воспринимающих данные анализов своих пациентов только через экраны компьютеров, она имела дело с настоящими, живыми людьми. Она работала волонтеркой, сестрой милосердия. Ее обязанностью было поправлять сбившиеся трубочки, полувытащенные зонды, отлепленные электроды, разбитые видеокамеры… Одним словом, автоматы всегда проигрывали в схватке с неадекватным человеком, и все последствия должны были исправлять люди, чаще всего женщины. Сестры милосердия. Это была в высшей степени не престижная работа, и все же добровольцы всегда находились. Аннеле не представляла себе жизни без своих больничных подруг и друзей. Хотя именно из-за происшествия в больнице, она и рыдала этим вечером на крыше своего танка.

…Обходя зал с больными, она вдруг заметила странную вещь. Капельница у одного мужчины капала на пол, хотя индикаторный огонек горел обычный, зеленый. Девушка подошла к больному. Он пристально посмотрел на нее, а она на него.

– Оставьте все как есть. Не трогайте, – еле слышно сказал пациент. Он был в сознании.

– Голубчик, – отработанно ласковым голосом сказала Аннеле. – Вы же легли сюда лечиться. Не надо себе вредить.

Она тщательно пристегнула обе руки мужчины к стойкам.

– Я сам – бывший врач. Это лекарство меня убьет, – торопливо заговорил мужчина.

– Все лекарства у нас назначаются дипломированными врачами, – все также ласково сказала девушка. – Они долго учатся, знают свое дело. Надо им доверять. Успокойтесь, миленький.

Больной дернулся, но липучки держали намертво.

– Никого не интересует мое излечение, – так же торопливо заговорил больной. – Это новое лекарство. И фармоцентрам нужно его на ком-то проверять. Я чувствую, что мне от него хуже. Почему его не отменяют?! Девушка, у вас же крест на лбу, не подключайте эту капельницу. Ну вы же могли не заметить… прошу вас…

Аннеле его не послушалась. И не потому, что в зале, естественно, были видеокамеры. А потому… Ну как она могла взять на себя ответственность, ослушаться дипломированного врача? Жизнь и смерть… И ей решать.

– Наверное, я должен сказать, по делам своим достойное приемлю, – неожиданно спокойно прошептал больной врач, наблюдая, как Аннеле подключает капельницу с ядовито-желтой жидкостью к катетеру в его вене. И еще что-то прошептал совсем тихо.

А сегодня днем Аннеле выяснила, что он тогда умер.

– Ты ничего не могла сделать! – после долгого молчания со злостью сказал Жук, услышав ее историю. Хотя он работал врачом, но в свободное время приходил волонтером. «Чтобы не забыть, как выглядят живые люди». Так он это объяснял. – Против фармоцентров не попрешь. Такой бизнес… Кто бы послушался простую волонтерку?

Но Аннеле знала, что она могла поступить иначе. Могла! И именно поэтому она так рыдала этим вечером на крыше своего танка.

И по всему поэтому она подняла руку в знак протеста против Эндрикова прощального «извини».

– Если ты сам это сможешь сделать, – сказала она, увидев, что он помедлил отключаться, – то я как-нибудь вытерплю твое присутствие.

– Ну и ну, – ошеломленно сказал парень. – Впервые с таким встречаюсь. Но я засек твое местонахождение. Жди через пару часов.

– Через пару часов я буду спать, – мрачно напомнила Аннеле.

– Тебе запустить «жучок», отключающий систему усыпления?

В самый разгар ночи ее перс-танк осветили фары подъезжающего танка Эндрика. Она снова выбралась на крышу. Эндрик подогнал свой танк точненько к ее танку. И тоже вылез на крышу. В темноте ночи, освещенные неяркой луной, они присматривались друг к другу. Молодой человек не торопился перебираться в ее танк, опасаясь, вероятно, внезапной истерики со стороны незнакомой девушки. Хотя, если подумать, он и сам нечасто лазил в чужие перс-танки…

– Я принес тебе в подарок защитный костюм, звездная фея, – наконец, преодолевая неловкость, заговорил Эндрик. – В таких комбинезонах нормальные люди чинят персоты. Он защитит от обычного слабого излучения. А что до лучей высокой мощности, то те включаются только по расписанию. И все, кому надо, это расписание знают.

– Да? – поддержала разговор Аннеле.

– Ага. Не все же на планете такие нищие как мы. Кое у кого есть неплохие садики защищенные. Им и погулять хочется. Покупаться там… И тут, прикинь, такой лучара высокой мощности. Всему правительству кирдыг. Поэтому расписание выдерживается железно. Возьмешь костюм?

– Сколько я должна?

Эндрик вздохнул.

– Я же сказал, в подарок. Не часто встречаются такие девушки как ты.

Аннеле поджала губы, но сверток взяла. Они сидели совсем рядом.

– Ты вообще не передумал, мой танк осматривать? – резко спросила она, чувствуя, что начинает нервничать. Все-таки, одно дело, живые люди в больнице, а другое – посторонний человек в твоем персональном танке.

– Залезай к себе. Я за тобой.

При свете она разглядела, что Эндрик выглядит совершенно так же как и на экране. Он не менял себе внешность… Сутулится. Конечно, такому специалисту ничего не стоило отключить и систему дневного распорядка. К тренажерам он, наверное, не прикасался неделями. Ну и зря. Он искоса рассматривал хозяйку танка, темноволосую, темноглазую. Ничего не сказал по поводу ее внешности. И это было правильным.

Все-таки Аннеле не выдержала и вылезла обратно в люк. Там было небо и зовущие ввысь звезды.

Он окликнул ее через какое-то время. Хозяйка свесила голову в свой танк.

– Здесь действительно есть непонятный мне виртуальный ящик с блоком старинных программ. Боюсь и влезать туда. Откуда у тебя этот персот?

Разговаривать, свесив голову вовнутрь танка, было неудобно. В конце концов, ее гость тратил свое ночное время, чтобы решить ее проблемы. Аннеле снова забралась в перс-танк, аккуратно примостившись у задней стенки, чтобы не мешать Эндрику. Хорошо еще, что она была такой миниатюрной.

– Родители помогли приобрести, когда я взбунтовалась и решила жить независимо, – наконец ответила она.

– Родители? – Эндрик оторвался от экранов и во все глаза уставился на уютно свернувшуюся девушку. – В смысле, ты хочешь сказать, мать и… отец?

Ах, ну да. Ведь Эндрик, как и все его сверстники в восьмилетнем возрасте был помещен в свой собственный персональный танк и с тех пор общался с матерью только через мониторы, если это только была его мать, а не виртуальная действительность, созданная воспитательной программой. Вайре при разговоре о своем, отнятом у нее ребенке, всегда плакала и говорила, что больше не видела своего сыночка ни на каком компьютере. Сестры в ее присутствии не говорили на эту тему. Вайре и без того часто плакала. Матери, как известно, плохие воспитательницы. Слишком страстные…

– Мои родители прибыли в эти места не очень давно. Там, откуда они прибыли, им разрешалось жить в семейном защитном перс-танке.

Эндрик глядел на свою собеседницу, выпучив глаза. Он открыл уже рот, чтобы что-то сказать, но передумал и опять закрыл. Потом снова передумал и вновь открыл, но так ничего не сказал. И весь его вид выражал жгучее недоверие к ее словам. Такое жгучее, что и в себе удержать трудно, и наружу выпустить неприлично.

– Во всяком случае, так они мне говорили, – сухо сказала девушка.

– И сколько тебе было лет, когда ты взбунтовалась?

– Лет пятнадцать. И с тех пор мы с ними не связывались.

– Ну это понятно. Даже для таких профи, какими были твои родители, после твоего бунта им пришлось долго заметать следы.

Аннеле резко раскрутилась и встала на колени.

– Что ты говоришь!

– Семейные танки сняты с производства по всей планете давным-давно. И даже еще на сто лет раньше, – ответил Эндрик, успокаиваясь. – Но это все объясняет, почему ты такая… странная.

– Сам ты странный! – тут же возмутилась девушка.

– Я, может быть, тоже, но ты…

– Ладно. Уже скоро ночь кончится. Ты еще что-то будешь выяснять?

– Подожди еще несколько минут. Я кое-что перепишу.

Аннеле опять свернулась в клубочек, наблюдая, как совершенно чужой человек сидит в ее кресле, освещенный огоньками с мониторов. Почему-то ей было уютно и спокойно сидеть у задней панели ее танка.

– Послушай, – снова заговорила она через несколько минут. – Ты не захотел, чтобы я заплатила тебе даже за защитный костюм, а это я могла… но заплатить тебе за твою работу в моем танке я не смогу, даже если захочу. За то, что ты не сказал, поезжай с утра в ремонт…

Это точно. При пересылке денег с ее счета на его счет анализирующая система попытается самостоятельно оценить объем проделанной работы, забравшись в программное обеспечение ее перс-танка. Вряд ли подобное привлечение внимания было нужно Эндрику. А уж если анализатор докопается, что работа велась ночью, при выключенной самым пиратским способом усыпляющей программе…

Парень отвернулся от мониторов и молча глядел на нее.

– Но если тебе потребуется какая-нибудь помощь, если я смогу, то обращайся.

Эндрик все еще молчал.

– Я благодарна тебе, что ты меня успокоил, что я не психбольная.

– Послушай, а, может, мы еще встретимся? Посидим, посмотрим на звезды? – нерешительно спросил ее гость, и быстро заговорил, не дожидаясь ее ответа. – Кстати, я тебе установил выход в расписание работы станций отправки лучей предельной мощности. Обязательно смотри, прежде чем вылезешь наружу. В твоем танке эта программа есть, но она здорово запрятана. А микрофоном твоя машина пользуется, видимо, стандартным. Просто в момент опасности все другие программы переходят в спящий режим.

– Ну так что? – спросил он, закончив тараторить, на вдохе.

– Приезжай, посмотрим, – великодушно согласилась Аннеле.

С этой ночи жизнь девушки так изменилась, что ей казалось, что она проснулась в совершенно новом мире. Мир за пределами ее защитного танка был ошеломляюще прекрасен. Целая симфония запахов: запахи прелых листьев, свежей травы, нагретого солнцем воздуха… Лучи солнца, слепившие ее глаза, сверкающие и преломляющиеся в каждой струйке воды, в каждой маленькой волне, созданной легким ветром на водной глади. Маленькие росинки, скатывающиеся с покрытых легкими ворсинками листочков ей в ладони. Шершавые лапки жучков, цепляющихся ей за пальцы. То тревожные, то безмятежные шорохи ветра. И бездонное небо. Голубое прозрачное небо, похожее изображение которого никогда почему-то не может создать никакая электроника.

Потрясенная Аннеле так и не рассказала об открытом ею мире в своем больничном сестричестве. Хотя и рассказала о встречах с Эндриком. Впрочем, они продолжались недолго. Однажды тот тоже пригласил ее заглянуть в его собственный танк.

– У, какая у тебя неряшливая берлога, – тут же сказала Аннеле, забыв, что они слишком раскрыты друг для друга, и ее слова не отфильтровывает никакая защитная система.

– Кто бы говорил, – мгновенно среагировал Эндрик. – У тебя вообще весь персот обклеен мерзкими розовыми сердечками. Прямо не персот, а сексот какой-то.

– Слышь, я больше видеть тебя не хочу, придурок сутулый,– закричала оскорбленная девушка. Подтянулась, вылезла из его люка, мгновенно заскочила в свой танк, закрыла люк изнутри и отключила все внешние экраны. А потом безнадежно разрыдалась. Теперь-то она понимала, как мудро поступили те, кто ввел систему аудио и видео фильтров для общения людей между собой. Конечно, той особенной радости, какую дает тесное общение вживую, люди больше не испытывали, но они ведь и не ругались…

– Ты чего такая грустная? – спросила ее Айлене, когда они пили чай во время дежурства в больнице. У сестер милосердия была маленькая комнатка, в которой сидели дежурившие женщины. Они по старинке пили чай, и могли видеть глаза друг друга без всяких мониторов. Да что там глаза. Комнатка была такая маленькая, что они могли почувствовать еле слышный вздох подруги.

– С Эндриком поругалась, – мрачно ответила Аннеле. – Он мне сказал, что у меня не персот, а сексот. И одни сплошные мерзкие сердечки внутри.

– Ага, и ты по-христиански промолчала? – с легким ехидством поинтересовалась хорошо знающая ее Айлене.

– Нет. Я… – Аннеле вспомнила свои слова и отчаянно покраснела.

– И вы в этот момент находились в одном танке? – мягко спросила светловолосая Вайре. В ее словах не было упрека. Она была слишком несчастна, чтобы хоть кого-нибудь упрекать. Но упрек был и не нужен.

– Не надо мне ничего больше говорить, – хмуро сказала Аннеле. – Я поступила как последняя скотина. Мне очень стыдно.

Она попыталась связаться с Эндриком сразу, как только оказалась в своем перс-танке. Однако он не ответил. Девушка вздохнула с облегчением, записала свое горячее извинение и переслала запись.

Впереди были выходные дни. Смертельные лучи в эти дни не включались, и у Аннеле была тщательно продумана программа отдыха. Она решила отправиться на плоту вниз по реке. За то время, пока она бродила в защитном костюме по холмам и полям, она поняла, что стала невидимкой. Видеосистемы перс-танков отфильтровывали невероятное изображение человеческой фигурки в легком защитном костюме. И ни с одного из встреченных ею по дороге танков ее не заметили. Она могла делать абсолютно все, что угодно. И ей было угодно путешествовать по реке.

Первый день ушел на изготовление и оснащение плотика. На второй день, с утра пораньше путешественница устроилась на связанном из трех бревен сооружении, взяла в руки шест и недрогнувшей рукой вывела плотик на середину реки. Течение подхватило бревна и понесло вперед. Мимо проплывали берега со склоненными к воде ветками деревьев и высокими цветущими травами, один раз какой-то зверек, лакавший воду из реки, удивленно посмотрел на Аннеле, но не убежал. Монотонная тихая песня речушки и блестки света на воде приятно убаюкивали девушку. И тут внезапно деревья на берегу расступились, и над рекой возник самый настоящий город, причем еще более необычный, чем те, что можно видеть на старинных картинках. Возможно, он был каменным, но из удивительного камня. В стенах как в зеркалах отражались цветы и травы сада, разбитого вокруг города. И как бы ни были прекрасны эти цветы, как ни изысканы были линии ветвей, но их отражение на зеркальной поверхности стен было еще прекраснее. Плот подплыл к берегу, и Аннеле легко выбралась на пустынный песчаный пляж. По тропинке среди цветов она пошла к башенкам входа. Стены города не только отражали чудесные деревья и цветы сада, они еще и изливали мягкий свет, в лучах которого мир приобретал особенную ясность и удивительную глубину. Девушка подошла совсем близко к зеркальным воротам. И тут она увидела отражение какого-то странного уродца среди отражений чудесных растений сада. Аннеле обернулась, однако никого не увидела. Но кто-то же шел по саду, кто-то с уродливым гребнем на спине, переходящим в длинный громоздкий хвост, волочившийся по земле, кто-то с пластинками, почти полностью закрывающими глаза, уши, кто-то, покрытый неприятного вида чешуей, невысокий, но очень противный. Девушка подошла к стене вплотную и посмотрела на свое отображение. Ей в глаза смотрел тот самый уродец. Аннеле в ужасе ощупала свое лицо. Вроде все было в порядке… Но нет! У нее вдруг сильно заболел отсутствующий хвост. И чешуя. И кончики лап, и гребень на спине. И чем дольше девушка стояла возле стены, тем сильнее все это болело. Потом она потеряла сознание прямо у ворот города.

– Ты не можешь туда войти, такая как ты есть.

Путешественница открыла глаза. На коленях возле нее стоял сияющий человек. Он держал руку на ее плече, и боль почти утихла.

– Почему? Что это со мной?

– Ты видела свое изображение, – подтвердил ее страхи сияющий собеседник.

– Но как такое может быть! Я же садилась, спала, и никакой гнусный хвост мне не мешал. И чешуя не болела. Нет, ну что это за бред!

– В том свете, какой излучают эти стены, ты можешь видеть более тонкую материю, чем та, которую обычно воспринимают человеческие органы чувств. В былые времена люди называли ее эфирным телом. Она пройдет насквозь и через стул и через стену, а ты даже не почувствуешь. Ты можешь увидеть свое эфирное тело только в свете этих камней, и косвенно почувствовать при общении с людьми.

– Это у меня душа такая?!

– Нет, – грустно улыбнулся прекрасный человек рядом с ней, продолжая держать руку на плече девушки. – У людей тело не находится в полном подчинении у души. Чем здоровее тело, тем более угнетена душа. Но всякая душа по естеству своему стремится занять полагающееся ей главенствующее положение и управлять плотью. И из-за этой борьбы тело слабеет и болеет. А если душа серьезно повреждена и больше не стремится к лидерству в их союзе с плотью… что же, душевно больные люди на удивление здоровы физически.

Аннеле лежала на земле, впитывала энергию, щедро изливаемую странным существом рядом с ней, и глядела в такое прекрасное лицо, какое даже и не может помыслить человек.

– Эти эфирные выросты – результат неполного и неправильного взаимодействия души и тела. Теперь они у тебя всегда будут болеть, пока душа не исцелится настолько, что они исчезнут, – с явным сочувствием сказал ее сияющий собеседник. – Хотя, как только ты окажешься далеко от этих стен, боль станет не такой пронзительной.

– Как я могу исцелиться? – резко спросила девушка, садясь. – Мне очень хочется войти в этот город.

– Но ты же знаешь, куда тебе обратиться.

Легкая сочувственная улыбка самого прекрасного во вселенной существа была последней, что запомнила Аннеле из этого удивительного разговора. Запомнила навсегда. Она заснула.

А проснулась на своем плотике в тихой, освещенной неярким солнцем заводи. Какое-то время девушка неподвижно лежала, осмысливая произошедшее. Может это и был сон, но ведь хвост болел. Не так сильно как раньше, конечно, вполне терпимо болел, но все же… И кончики лап ныли. Ну и ну. Допутешествовалась, называется. Во засада!

Аннеле повернулась на живот, чтобы посмотреть на мелких рыбок в прозрачной воде и отвлечься, и вдруг почувствовала что-то твердое во внутреннем кармане. Она сунула руку вовнутрь и с удивлением вытащила маленькое каменное зеркальце.

– Подарок на память, называется, – с горечью подумала девушка, вглядевшись в уродливую образину, отразившуюся в удивительном камне.

Тем не менее, несмотря на всю свою досаду и потрясение, она бережно убрала драгоценное зеркальце обратно в карман. Потом еще долго нежилась в лучах солнца, лениво любуясь камешками на дне и шустрыми рыбками, снующими в пронизанной солнцем воде.

– Но ведь мне надо обратно! – вдруг посетила ее полупустую голову настойчивая мысль. – А это будет не так-то просто проделать. Плоты против течения не плавают.

Она подогнала плот к высокому берегу реки, сложила все вещи в заплечный мешок, выпрыгнула на берег и разобрала свой плотик, развязав веревку, скрепляющую бревна. Веревку она тоже взяла с собой, и, опираясь на захваченный с собой шест, пошла обратно среди редких сосен, росших над рекой, хрустя опавшей хвоей под ногами. Усталости вначале она не чувствовала, с радостью переходила мелкие ручейки вброд, благо, что ее защитный костюм, не пропускавший излучение, воду не пропускал тем более. Но под вечер она устала. Хорошо еще, что заводь, в которой она проснулась, оказалась не так уж далеко от места начала путешествия. Под вечер, все еще переживая произошедшие за день события, она добралась до исходного пункта, с которого началась ее авантюра. Солнце садилось, речная гладь горела огнем там, где не лежала черная тень нависших над водой деревьев. И тут Аннеле внезапно сообразила, что она находится на высоком берегу реки, а ее перс-танк остался на низком, противоположном берегу. Она села на берег, чтобы отдохнуть. Потом надо было искать какое-нибудь бревно, чтобы перебраться через реку. Золотой диск светила начал угасать за горизонтом, девушка пошевелилась, и вдруг с удивлением заметила перс-танк на противоположном берегу. Ее собственный был спрятан среди кустов и деревьев. Неизвестный танк спустился в реку, пересек ее, причем вода не залила крышу ни разу, и без особого труда начал преодолевать подъем на холм. Понятно, что танки высшей защиты не пропускали воду, но Аннеле никогда бы не рискнула направить свой перс-танк в реку, опасаясь, что он увязнет на дне. Этот не увяз. Надо же. Танк остановился рядом, крышка люка открылась, и наружу вылез Эндрик. Аннеле все еще сидела на траве. Он подошел и сел рядом.

– Ты получил мое извинение? – спросила девушка.

– Да. Прости, что сразу не ответил. Я участвовал в облаве на «черных медведей» и был какое-то время недоступен.

Про банды «черных медведей», успешно скрывающихся от планетных служб безопасности, благодаря тому, что они каким-то путем становились невидимыми для всех приборов слежения, несмотря на плотную всепланетную лучевую сетку, ходили зловещие легенды. И одна из этих легенд гласила, что служба безопасности давно могла бы отловить неуловимых «медведей», но не делала этого, так как те снабжали эсбэшников своими крайне ценными изобретениями. Поэтому, мол, облавы проводились, но стопроцентного результата они не достигали.

– Такая у тебя работа? – против воли заинтересовалась Аннеле.

– Да. Давай перебираться на тот берег. Темнеет.

– Я больше не буду общаться с тобой без фильтров, – хмуро сказала путешественница и плотно поджала губы.

– Хорошо. Можешь переправиться на крыше.

Они переправились через реку. Но девушке не хотелось залезать в свой маленький танк, и она снова уселась на пригорок. Эндрик осторожно подошел и сел рядом.

– Скажи, а твои родители разве не ругались постоянно в таком тесном общении? В замкнутом пространстве…

– Неужели ты подумал, что нам разрешили остаться в одном домике всем вместе? Нет, как только мы оказались в этих краях, нас расселили по разным танкам. Но ты знаешь, если переделать замки задних панелей, так, что бы панели открывались вовнутрь, то, знаешь, танки можно состыковать и сделать временный общий домик. Такое соединение системы слежения не замечают. Ну, сигнал об открытии панели, наверное, как-то убирается… Я открывала свою панель и впускала родителей вовнутрь, а они, наверное, как следует, копались в программах моего танка… Нет, я не помню, чтобы они ругались…

– Надо же, как они любили друг друга. Не ругались… И потом, это же надо все время менять регион пребывания, чтобы сбить системы слежения с толку. И они на это пошли. Уж не знаю, где они раздобыли древний семейный танк, и чего им это стоило.

Аннеле никогда на эту тему не думала, но теперь задумалась.

– Да, ты прав, пожалуй, – вяло признала она, вставая.

– До встречи? – многозначительно спросил Эндрик, тоже встав с травяного пригорка.

Девушка посмотрела на него. Ее сейчас интересовали совсем другие проблемы, у нее, видите ли, болел хвост и лапы. Но этот парень разыскал ее танк, заметил приоткрытый люк, сообразил, что она отправилась путешествовать, дождался возвращения, помог ей, уставшей, перебраться через реку, и все это потому, что его интересовала ее семья. Давным-давно устаревшее понятие. Давным-давно и, как он сам выражался, даже еще на сто лет раньше. Семья – постоянный союз любящих друг друга мужчины, женщины и их детей.

– Хорошо, до встречи, – согласилась она, неожиданно тепло улыбнувшись. И, пока безусловно растерявшийся от ее улыбочки парень приходил в себя, проскользнула в свой защитный танк. Это он еще не видел ее подлинного личика в волшебном зеркальце. Не то бы растерялся еще больше.

Первым делом надо было поговорить с Вайре. Вайре ходила в церковь. Более того, только этим она и жила. Разве что еще слабой надеждой на то, что когда ее сын повзрослеет, они чудом встретятся и узнают друг друга. Вещь почти невероятная, так как матери не сообщили личный номер ее сына, а за десять лет он, конечно же, забудет, свое детство. Но в любом случае, он нуждался в молитвах матери. А уж после смерти, когда они, наконец, точно встретятся, в их распоряжении будет вечность. И несчастная мать молилась и ждала смерти, как избавления от своей муки. На ее горе, у нее была слишком человеческая душа, чтобы так же легко как и овцы и коровы перенести селекционную работу правительства Земли.

– Вайре, своди меня в церковь, – решительно сказала Аннеле, когда они встретились на совместном дежурстве в больнице.

Светловолосая женщина посмотрела на крест, украшавший одну из стен их комнатки. Далеко не все волонтеры ходили в церковь, но в их коллективе не приживались те, кому неприятно было смотреть на крест. Это все они давно заметили, и считали, что именно это очень простое украшение хранит их дружный союз от раздоров. Вайре посмотрела на крест, вздохнула и сказала: «хорошо».

Церковь представляла собой помещение с высоким куполом и с большим двором вокруг подкупольного помещения, в котором свободно стояли перс-танки приехавших на службу прихожан. Службу они воспринимали через мониторы. Однако таинства через компьютерную связь совершить было невозможно, и все же приходилось выбираться наружу. Именно это обстоятельство не давало большинству людей стать членами церкви. Нужна была серьезная решимость и неординарность мышления, чтобы выбраться наружу из личного танка, и в сером балахоне с капюшоном, подойти к священнику с чашей, стоящему на солее, на возвышении в центре храма перед алтарем.

И все же это было стоящее дело. Отойдя от солеи, Аннеле мгновенно почувствовала облегчение. Это ее утешило, потому что все остальное вызвало у нее разочарование. Исповедь велась через компьютер и девушка не смогла найти нужных слов, чтобы спросить о самом главном. Как спросить? «Что мне делать, чтобы у меня отвалился хвост? Он у меня страшно ноет». Так не скажешь. Даже если фильтры и пропустят такой бредовый вопрос, то бедный батюшка… Впрочем, фильтры ни за что не пропустят. Разговор в формате исповеди – вещь очень жесткая. Пришлось спросить в общей форме. «Как сделать, чтобы душа поскорее исцелилась?» Ну, каков вопрос, таков и ответ. «Приступай чаще к таинствам, молись, читай нужные книги, помогай людям, кому сможешь».

Проповедь тоже была электронной. О том, что нужно терпеть, о том, что люди уже ничего изменить не могут, о том, что нужно учиться принимать жизнь такой, какая она есть. Одним словом, ничего конкретного. А если у тебя сильно болят невидимый хвост и лапы, то тогда душа жаждет действовать. Хотя на понимание рассчитывать не приходится. Ну и ладно!

Но кое что из прослушивания записей ответа священника Аннеле все же извлекла. Книги! Старинные книги вообще никак не фильтровались. Она с трепетом открыла нужную колонку. Ваух, какая это была глубокая древность. Странно одетые люди с глубоким, понимающим взглядом, жившие тысячелетия назад, возникли на экране в перс-танке запутавшейся девчонки. Аннеле даже показалось, что она чувствует благоуханный аромат их темных свободных одежд. Ох, ну до чего совершенно другие люди. Древняя раса человечества.

Девушка просмотрела оглавление. С чего начать? Ее внимание привлекло понятное название: «Главы о любви». «Любовь – это есть…»

Итак, что же такое любовь? И она открыла текст.

«Любовь есть благое расположение души, в соответствии с которым она ничего из сущего не предпочитает ведению Бога».

– Во, блин, засада! – прошептала Аннеле, ничего, кроме предлогов не понявшая.

– Ваух, просто жесть! – пробормотала она, после прочтения первой фразы «Глав о любви» во второй и третий раз.

– Вайре, Вайре, я ни фига не поняла, – закричала она подруге, изображение которой появилось на экране, отлично зная, что фильтры танка превратят ее «ни фига» в приличное «ничего». Краем сознания подумала, что надо отучаться рассчитывать на фильтры компьютеров, иначе она окончательно деградирует как личность. «О, какая мысль, и какая формулировка», – подумал другой край ее сознания.

– Ничего страшного, – между тем успокаивающе говорила Вайре. – Это – особенные книги. Если ты прочитаешь их несколько раз, то, что тебе нужно, откроется тебе. Тяжело, конечно, читать, не понимая, но если тебе действительно нужно, – она улыбнулась своей страдальческой улыбкой, – ты поймешь.

Да уж, кто-то, а Вайре, разбиралась, что иногда человеку действительно важно, понять, как, и зачем жить. Иначе и жить незачем.

Аромат древности так явственно взывал к самой романтически настроенной струне души Аннеле, что она не смогла забросить чтение старинных книг. К тому же хвост ужасно ныл, а в присутствии других людей, взаимодействуя с их невидимыми, но реальными хвостищами, так и просто болел. Девушка отключала книгу в ярости, но потом снова включала. И действительно, после многочасового, многодневного продирания через терния непонятных слов, конструкций и смыслов, что-то она начала понимать. Может быть, и неправильно, но первый шаг был, безусловно, сделан.

…Снова желтая жидкость из капельницы капала на пол. Так же как и тогда, раньше, индикаторный огонек горел нормальный, зеленый. Аннеле с оборвавшимся сердцем притворилась, что поправляет электроды на груди больного, лежащего по соседству, искоса изучая обстановку. Если бы странный больной направил струйку из капельницы на свою кровать, зажегся бы тревожный сигнал. Человек не должен лежать в луже. Но этим больным, или группой больных, обменивавшихся информацией, все было учтено. А как они ухитрялись отсоединить капельницу так, чтобы на это не отреагировала электроника? А как они вообще узнавали, какое именно лекарство нужно отключить?

– Может быть, по вкусу? – предположил Жук, когда Аннеле рассказала ему о том, что она видела во время последнего обхода. – Говорят, когда отдельные препараты попадают в кровь, во рту появляется характерный привкус. Ты оставила капельницу капать на пол?

– Да, – тихо призналась девушка в совершенном ею преступлении. – В конце концов, он имеет право сам выбрать, жить ему или умереть.

– Надо подтереть лужу, – заявил Жук после долгого молчания. – За это время капельница уже вся должна была прокапать.

– Я сейчас пойду, – так же тихо сказала Аннеле, думая о видеокамерах в зале с больными людьми. – А ты не мог бы определить, против какого лекарства они так протестуют?

– Нет, куда мне, – с горечью сказал Жук. – Наша бригада прикреплена к другой больнице. Это вот наш общий друг Эндрик смог бы. Но его способы как правило совершенно незаконны. Его с трудом терпят на работе. Службе безопасности нужны верные и подконтрольные люди, а не совершенно непредсказуемые таланты. Мне кажется, что его терпят только потому, что против «черных медведей» нужны настоящие гении. Иначе тех в рамочках не удержишь. Вот уж где полно талантливых ребят, так это у «медведей». Хорошо, что ты с ним дружишь. Очень уж он одинок.

– Это я уже заметила, – ответила Аннеле и ушла притворяться, что проводит внеочередную уборку помещения.

Сам Эндрик, кстати, далеко не так спокойно относился к ее дружбе с молодым врачом.

– А кто тебе Жук? – разок напрямик спросил он ее в одну из их редких встреч. Редких, потому что Аннеле была теперь занята чтением древних книг.

Девушка задумалась.

– Нечто среднее между другом и братом. Тот, кто меня не предаст, – ответила она. – А это тебя как-то касается?

Эндрик промолчал.

Помимо чтения Аннеле по-прежнему любила гулять по окрестностям. Однажды она нашла на карте развалины старинного города и решила посетить их. Ну как же, старинная вещь. Города исчезли с лица Земли еще до появления семейных защитных танков. И даже еще на сто лет раньше, как выражался Эндрик. Девушка подогнала свой перс-танк к развалинам города, замаскировала его среди деревьев и бесстрашно выбралась наружу. Она воспринимала свою невидимость для мониторов компьютеров танков как некую абсолютную вещь.

– Как важно все видеть своими глазами! – думала она, подходя к странным развалинам. И еще раз потрясенно повторила эту фразу, подойдя совсем близко. Потому что это совсем не были развалины каменного города. И даже не железобетонные развалины. Видеоаппаратура ее танка выдала совершенно не соответствующее действительности изображение. Перед ней было огромное сооружение из черного пластика. Безусловно, суперсовременное строение. Заинтригованная девушка осторожно вошла в проход между черными плитами. Ее внимание привлекли размеренные гулкие удары где-то впереди. Аннеле прошла еще несколько шагов вперед и остановилась. Она увидела широкую площадь, в центре которой парило на тонких опорах нечто громоздкое. Под это нечто заезжали обычные перс-танки, раздавался гулкий удар, танк обволакивало черным облаком, и он выезжал наружу, покрытый черной пленкой, несомненно удивительной, потому что покрытый пленкой танк было трудно разглядеть.

– «Черные медведи»! – беззвучно воскликнула Аннеле. Неуловимые для служб безопасности, талантливые и абсолютно безнравственные ребята. И она забралась в самое их логово. Девушка осторожно вобралась вовнутрь прохода. Но было поздно. Посреди площади повисло ее увеличенное изображение.

– Бабенка на площади. Без персота, – «черные медведи» общались между собой через громкоговорители. Не вылезая из своих танков, до этого они не доходили, но и компьютерную связь не использовали.

– Не трогайте. Я ее узнал. Она мне спасла жизнь, когда я валялся в этой долбанной больнице. Не стала подключать капельницу с новейшей отравой.

– Она слишком много знает.

Аннеле не стала дожидаться конца спора. Она и начало-то слышала, потому что звуки громкоговорителей летели ей в спину, когда девушка бежала по узкому проходу обратно. По этому проходу перс-танк не проедет… вот, она уже на открытом пространстве… здесь она и вообще невидима для оптики танков… погони все еще нет… вот она уже добралась до своего перс-танка… вот она уже внутри. Вперед.

Погоня так и не появилась. Возможно, «черные медведи» и не нуждались в погоне, потому что засекли ее танк и теперь все ее переговоры им доступны? Что они вообще могут?

– Эндрик, а что могут «черные медведи»? Могут ли они подслушать или прервать разговор неугодного им человека?

– Откуда это у тебя такой неожиданный интерес?

– Так просто, – хмуро ответила девушка. Не могла же она ему все рассказать. Это была слишком опасная тайна, чтобы ее рассказать хоть кому-то. Уж столько-то Аннеле в жизни понимала.

– Они давят танки неугодных им людей непосредственно перед началом лучевой передачи предельно допустимой мощности. Если у такого человека есть кто-то, кто успевает его спасти, то тот отделывается только сильным шоком. Если же помощь опаздывает, то лучи убивают их жертву. Про вмешательство в работу коммуникационных систем связи службе безопасности неизвестно. Это если отвечать на «так просто».

Эндрик перегнулся через девушку к боковому экрану, и на нем появилось изображение ее последнего маршрута.

– О, а куда это ты ездила в последний раз?

– Оставь меня в покое! – сказала Аннеле, повышая голос, начиная нервничать. – Тебя это совершено не касается.

– Знаешь, что в тебе самое удивительное? – неожиданно спросил Эндрик, распрямляясь, насколько это было возможно в низеньком танке. – То, что ты даже и кричишь, не утрачивая внутреннего обаяния. Наверное, это потому, что ты выросла, окруженная любовью своих родителей. В тебе бездна обаяния.

Девушка опустила голову.

– И свое изображение ты зря так пошло редактируешь. Реально ты гораздо красивее. У тебя такие брови тонкие, как на старинных картинках. Выписанные.

Потрясенная этим сомнительным комплиментом, Аннеле молчала, все еще опустив голову.

– Может быть, мы сможем перейти на более близкие отношения? – услышала она его голос над своей головой.

– Ты имеешь в виду секс в 13Д? – напрямик спросила Аннеле, не в силах поднять на него глаза. Частично-иллюзорный секс в 13Д был запрещен церковью, хотя и использовался молодежью по всей планете.

Эндрик то ли хрюкнул, то ли хмыкнул.

– Нет, я имел в виду что-то вроде постоянного партнерства, – неловко выговорил он и осторожно погладил девушку по голове.

– Нет! – решительно сказала Аннеле, глядя себе в колени. – Я никогда не буду делать ничего, что приведет к рождению ребенка. Говорят, что уже приняли закон, по которому детей будут отнимать у матерей и вообще в шесть лет. Да что бы я отдала своего зайку! – она даже задохнулась от возмущения.

– В таком случае, – медленно произнес Эндрик, опустив руки ей на плечи, – тебе следует принять предложение стать моей женой. Я вполне могу так же хорошо запутать следы в информационных сетях, как и твои родители. Только со мной у тебя будет возможность самой воспитывать нашего ребенка.

– Ах ты, соблазнитель! – ответила Аннеле старинным обвинением в ответ на его старинное предложение, и подняла голову.

Соблазнитель глядел в ее удивленные глаза сверху вниз и грустно улыбался.

– Я не отказываю, но сначала должна подумать, – быстро сказала Аннеле, испугавшись, что он перейдет к более решительным действиям. У нее и вправду было сейчас над чем подумать, даже если и забыть про его предложение. А про него забудешь, как же!

– Ну тогда скажи хотя бы, куда ты ездила в последний раз. Неужели это так трудно, быть чуть-чуть более искренней?

– Это я тебе не скажу. А будешь настаивать, еще и совру.

– Ты уверена, что не пожалеешь?

Аннеле задумалась.

– Нет, не уверена, но все равно не скажу, – ответила она упрямо. – Бывают тайны, которые раскрывать нельзя.

Его глаза расширились, дыхание чуть пресеклось. Что-то он сообразил, чего не следовало.

Девушка молча развернулась к экрану и углубилась в чтение книги со слабой надеждой на то, что он решил, что она ездила на свидание.

Тогда-то он, конечно, ушел, точнее, улез через люк, но ненадолго. Стоило Аннеле в задумчивости пристроиться возле своего танка через пару дней, когда был большой перерыв между лучами, как ее, так сказать, жених, подъехал на своем перс-танке, вылез из него и примостился рядом.

– Привет, – вяло сказала девушка.

– Я давно думаю насчет человеческого брака и семьи, – доверительно сообщил Эндрик.

– Да, я заметила, – пробурчала девушка.

– Сначала был разрушен человеческий род. Это ячейка общества, куда более серьезная, чем семья. Людей переселяли, они забывали своих предков, и родовое устройство было разрушено. Безвозвратно разрушено. Потом у мужчин отняли право и возможность, быть защитниками своих семей. И только потом был нанесен последний удар по семье. У беззащитных женщин стали отнимать детей…

Аннеле потянулась в сторону, чтобы сорвать розоватый пушистый цветочек, взгляд ее скользнул по одной из нижних панелей Эндрикова перс-танка, и ее сердце замерло на мгновение. Она увидела кусочек небрежно удаленной черной защитной пленки танков «медведей» на танке своего жениха.

– Извини, мне плохо, я пойду к себе, – с трудом выговорила девушка, сосредоточившись только на том, чтобы быстро добраться к себе, в свой защищенный уголок. В ее словах сомневаться не приходилось. Она побелела, руки у нее дрожали.

– Может мне остаться, помочь? – изобразил искреннее беспокойство «черный медведь», и поддержал ее за плечи. Аннеле вытерпела даже это.

– Нет. Я справлюсь, – сказала она, стараясь, чтобы зубы не стучали.

– Аннеле! – в его голосе была такая тревога, что это могло бы даже остановить ее. Раньше, но не теперь.

Крышка люка закрылась над ее головой, девушка свернулась в комочек в своем защищенном гнездышке. Потом она сунула руку в свой медицинский браслет и стала ждать. Ей померили давление, пульс, взяли кровь на экспресс-анализ. Она сидела и терпеливо ждала успокаивающего укола. Наконец, легкая боль возвестила ей о том, что машина сделала вливание. Препарат поступил в вену, и искусственный покой окутал ее душу. Медленно начали гаснуть огоньки освещения танка, автоматически включилась усыпляющая программа.

– Слышь, Жук, я ничего не хочу даже слышать об этом Эндрике! – закричала она на следующий день, когда ее друг сказал ей, что вышеупомянутый Эндрик очень настойчиво просил ее связаться с ним. – Прошу тебя, не выдавай ему меня.

– Как скажешь, – ответил Жук, и не стал расспрашивать ее ни о чем.

А потом у нее отвалился хвост.

Зеркальце было маленьким, и ей пришлось невероятно извернуться, чтобы убедиться в этом. Отвалился не только хвост, уменьшились, точно перетекли вниз, зубцы гребешка на спине, и наросты на глазах и ушах стали заметно меньше! Тут же, к несчастью, начала ныть чешуя по всей поверхности тела, но это уже следующий этап. Главное – начало положено, и она на правильном пути! Радость и облегчение, вызванные этим невероятным событием, были настолько велики, что она простила Эндрику его вероломство. Не настолько, конечно, чтобы неосторожно возобновить общение с ним – на всех программах ее домашнего компьютера стоял соответствующий блок – но достаточно, чтобы суметь понять его. В конце концов, почему бы и «черному медведю» не помечтать о семье?

Беда наступила через несколько дней.

– Деточка, – резко заговорил ее танк, – смертельная опасность! Срочно посылай сигнал о помощи.

Аннеле автоматически нажала аварийную кнопку, только потом посмотрела на экраны. Со всех сторон ее брали в кольцо «черные медведи». Как ни странно, она осталась спокойной. Четко и быстро надела свой защитный костюм, вытащила волшебное зеркальце из-за пластиковой шторки и спрятала в карман. Что еще? Все данные ее компьютера все равно продублированы на базе. Подобравшись к аварийному люку, девушка хладнокровно наблюдала за приближением черных танков. За несколько мгновений до удара, она открыла люк и выскользнула наружу, помня о том, что она невидима для видеосистем любых танков. Страшный удар сдавил ее танк. Не теряя хладнокровия, Аннеле проскользнула между двумя «черными медведями», давившими ее родной домик, и бросилась бежать за деревья. Только там, она без сил опустилась на землю, и стала ждать, что будет дальше. Черные танки разъезжались в стороны, на них не было видно ни единой царапины. От ее перс-танка остались одни обломки.

Дождавшись, пока «черные медведи» скроются с глаз ее долой, девушка подошла к обломкам домика, чтобы проститься. Ведь ее перс-танк был говорящим, и называл ее: «деточка». Интересно, его мама программировала, или папа? Она заплакала, стараясь вытереть нос, не расстегивая защитного костюма, и тут на поляну въехал танк с эмблемой службы спасения. Как быстро. И какой он маленький.

Аннеле пошла навстречу, думая о том, что ее не видно на мониторах танка спасателя. Как же ей подать сигнал? Задняя панель открылась, и девушка сразу остановилась, потому что наружу вылез Эндрик. Хорошенькая встреча! На этот раз он действовал гораздо решительнее, чем обычно. Молча затащил ее в танк. Даже такой неспортивный, но парень, оказывается, на порядок сильнее девушки. Как несправедливо. Панель за ними закрылась. Только тут Аннеле опомнилась и рванулась, чтобы выбраться наружу через люк на крыше. Он не открывался.

– Там снаружи смертельно опасно. Как раз очередной лучара врубился, – тихо сказал ее спаситель, когда она достаточно выдохлась, чтобы перестать дергать люк и бессильно осела на пол. – Ведь я тебе говорил, что «черные медведи» давят танк как раз перед включением луча.

– Да ты много чего говорил, – хмуро сказала Аннеле, – и все неправда.

– Я несколько раз пытался подвести тебя к серьезному разговору, – резко и возмущенно сказал Эндрик, – но ты не дала мне ни малейшей возможности объясниться. Я пытался тебя предупредить, я тебе намекал, что ты рискуешь, я даже тебе себя выдал, но ты так и не раскрылась.

– Ты и правда совершенный придурок, – повышая голос, заявила Аннеле, – как это я могла раскрыться «черному медведю»?

– А откуда я знаю, что я должен был делать, чтобы ты поверила, что я хочу только тебе помочь? – заорал в ответ «черный медведь». – Но не беспокойся, – добавил он устало, – сейчас ты сможешь меня сдать представителям властей. Я именно туда тебя везу. Я так устал от этих сложных игр, что даже рад, что это, наконец, все закончится.

Нашел, называется, способ освободиться. Аннеле совершенно не собиралась сдавать кого-либо представителям той власти, которая сделала из людей домашнюю скотину, лишив их свободы. Решив за них, как им нужно жить, и отобрав у них детей. Большинство людей было полностью этим удовлетворено, но кое-кто – нет. И она относилась к этим немногим, кому хотелось чего-то большего, чем просто есть, пить, выполнять необходимую для общества работу и заниматься сексом в 13Д.

– Что произошло? – включился диспетчер службы безопасности.

– Очередная атака «черных медведей», – вяло ответил Эндрик. – Оказался поблизости. Везу спасенную жертву к вам.

– Спасенная, введите свой личный номер.

Аннеле приложила к экрану свое запястье для считывания номера.

– Расскажите, что случилось.

– Неожиданно мой перс-танк окружили черные танки, – начала рассказывать Аннеле, театрально заикаясь и перепугано тараща глаза. Откуда что взялось. – Я еле успела выкарабкаться через аварийный люк и побежала. Они разломали на мелкие кусочки мой танк… мой милый перс-танк, – она вошла во вкус и слезы потекли у нее по щекам. – Потом подъехал танк со спасателем. Танк маленький! И мы сидим там вдвоем! – ее голос повысился до истерических нот.

Эндрик еле слышно выдохнул сзади.

– Вас понял, – быстро закруглил беседу диспетчер, не испытывающий пламенного желания наблюдать женскую истерику. – Даю координаты ангара.

– Послушай, я все равно в твоих руках, – более-менее спокойно сказал ее бывший странный жених, когда диспетчер отключился, и Эндриков танк направился в указанное им место. – Давай хоть теперь все честно обсудим.

– Если я не собираюсь тебя сдавать, то это не значит, что я тебе поверю, – хмуро сказала Аннеле.

– Ты забралась на базу «черных медведей»?

– Да.

– Тебя засекли, но ты успела увидеть…

– …я успела увидеть, как танки покрывают какой-то дрянью, чтобы они превратились в черные. Я побежала, они спорили за моей спиной через громкоговорители. Один из них не хотел, чтобы меня уничтожали. Он кричал, что я спасла ему жизнь в больнице. Я работаю там волонтеркой. Не стала подключать ему капельницу с лекарством, которое они считают ядовитым. Они его отключают хитрым способом.

– Так ты работаешь в больнице! Вот в чем дело. Вот откуда тебя знает Жук. Кстати, ты спасла жизнь командиру бригады. Меня тогда не было на базе, когда ты осчастливила нас своим приходом. Я не знал подробностей. Я не знал, что это была ты. Но просмотрел маршрут в твоем танке и все понял. А «черные медведи» решили провести голосование, что с тобой делать. Я участвовал в голосовании, но оказался в меньшинстве. К тому времени ты со мной не общалась. Я надеюсь, что ты никогда не переживешь того, что я пережил за эти дни.

Аннеле посмотрела ему прямо в глаза, хотела сказать, что с самого начала врать надо было меньше, но слова застряли у нее в горле, такой был у Эндрика несчастный и усталый вид. Он опустил голову.

– Если бы я не держался неподалеку от твоего танка, ты бы погибла. Луч врубился почти сразу. Ни один другой спасатель не успел бы до тебя добраться. Они не просто пугнули ради прикола, как они часто проделывают. Это было запланированное убийство.

– Рассказал бы ты, что ли, вкратце, как дошел до жизни такой, – сказала девушка, разворачиваясь в кресле, в которое усадил ее хозяин танка перед общением с диспетчером, чтобы видеть Эндрика, скрючившегося за креслом. Как ни странно, когда он был рядом, она верила, что он говорит правду. И вообще, ведь он был единственным из ее знакомых, чья внешность на экранах мониторов была совершенно не переделанной. Даже Жук позволял автоматической программе чуть уменьшить его курносость, убрать веснушки, и так далее. А уж про женщин и говорить не стоило. Эндрик же представал перед своими зрителями с полностью настоящей наружностью. И, тем не менее, он оказался таким двуличным.

– Я работал с эсбэшниками, потому, что мне разрешали эксперименты с программным обеспечением. Меня интересовала только работа. Там же у эсбэшников, меня переманил к себе агент «черных медведей». Вот уж где мне открылись потрясающие возможности, – Эндрик поднял голову и посмотрел прямо в глаза Аннеле. – Я никогда не участвовал в нападениях на стороне «черных медведей».

– А в облавах участвовал. То есть, ты – двойной агент. И туда и сюда.

Двойной агент промолчал. Танк неторопливо двигался к какому-то ангару, где Аннеле пересядет в старый, плохо ездящий перс-танк.

– Там полным-полно двойных агентов. Всем интересно, что мы новенького придумаем, – наконец, сказал Эндрик. – Но я в это больше не играю. Уеду и замету следы. И тебе советую. Ты думаешь, сколько времени потребуется, чтобы узнать, что ты жива, и повторить попытку?

– Я не умею заметать следы, – вздохнула Аннеле.

Перс-танк остановился у ангара.

– За персот, разрушенный «медведями», правительство выплачивает компенсацию, – торопливо сказал Эндрик. – Разреши мне, оформить тебе новый персот. У меня есть даже запись твоего потайного виртуального ящика. Будет тебе персот, как прежний. Разрешаешь?

Девушка кивнула.

– Ну тогда делай потрясенный вид. А то ты слишком спокойна. Жертвы «медведей» обычно так себя супернервно ведут…– он потянулся через нее, чтобы добраться до пульта и открыть заднюю панель танка.

– Я совсем не спокойна, – пробормотала Аннеле скорее самой себе, чем слушателю, – просто почему-то, когда ты рядом, мне легко сдерживать тревогу.

Эндрик переместил руки так, чтобы девушка оказалась в его объятиях, и провел щекой по ее волосам.

Зазвенел предупреждающий сигнал, задняя панель поднялась вверх, хозяин танка молча отдвинулся, чтобы Аннеле могла выбраться наружу.

Когда она спустилась в переходный шлюз, насквозь просматриваемый видео камерами, и перс-танк Эндрика остался снаружи, слезы безостановочно потекли по ее лицу. Девушка всхлипнула, давая себе волю, и закрыла лицо руками.

Что ее ждало впереди?

Она прошла в маленький зал с мониторами, села в кресло, перед которым горел сигнал, и приготовилась общаться с очередным диспетчером. И тут она вспомнила о той радости, которой ее никогда не могли лишить никакие внешние обстоятельства. У нее ведь отвалился хвост. А если она будет правильно себя вести и дальше, то у нее может и истончиться чешуя. А если, чешуя треснет и начнет отваливаться, то может быть, Аннеле станет похожей на того сияющего человека, который с ней говорил у входа в Город? Главное, помнить об этом, и вести себя в соответствии с тем, что она смогла усвоить из древних книг. Девушка сосредоточилась, и как раз на экране появилось изображение диспетчера.

 

Временный танк был неуютным, медленно перемещался в пространстве, и вдобавок, в домашнем компьютере постоянно висли все программы поиска. Внутренние программы, вроде усыпляющей, или программы здоровья, например, работали как заново заведенные. Непривычная к постоянному зависанию программ Аннеле интенсивно развивала в себе терпение, закаляла терпение, и оттачивала терпение, часто поглядывая в волшебное зеркальце, повешенное над центральным экраном. Но оттуда на нее смотрела привычная гнусная рожа без изменений.

И когда, наконец, с девушкой связался Эндрик, та очень обрадовалась, несмотря на то, что за время его отсутствия, она обдумала все последние события с его участием. И ей они казались все более и более подозрительными. Но он обещал ей новый, нормальный перс-танк. Могла ли она привередничать?

Аварийный люк во временном танке не работал, пришлось впустить Эндрика через заднюю панель, а открывание задней панели всегда регистрировалось компьютером танка. Молодой человек залез и огляделся.

– Привет, – сказала Аннеле и против воли радостно улыбнулась.

– Твой персот готов, – зачастил Эндрик по своему обыкновению, и девушка напряглась, припомнив, что в таком темпе и без вступления он обычно выдает самые важные для него вещи. – Я исправил тот вред, который причинил тебе, и хочу повторить свое предложение, помнишь?

Он замолчал, восстанавливая дыхание. И Аннеле молчала.

– Исправил? – наконец, переспросила она. – Слышь, но как я могу тебе верить теперь? Ты ведь хочешь, чтобы я уехала с тобой в те места, где у меня нет ни друзей, ни знакомых, да?

– Да. В твоей ситуации тебе все равно придется на какое-то время уехать. Почему бы и не со мной?

– А потому, что я никогда не узнаю точно, действительно ли ты позволил мне понять, что ты «черный медведь», или уже позже это сочинил, – повысила голос Аннеле. – Ты и сам мог не заметить того клочка черной пленки на своем танке, и мог не знать, что именно я видела на вашей базе. Ты столько лет был двойным агентом. Ты же профи в этом деле. И я окажусь с тобой в неизвестном месте одна!

– Подвинься, – резко сказал Эндрик. Сбитая с толку, Аннеле отодвинулась в сторону, насколько это было возможно. Двойной агент легко подтянулся и заглянул в волшебное зеркальце.

– Так тебе и надо, – злорадно подумала девушка, прикинув, что он там сейчас увидит. Жаль, что в это зеркальце мог заглянуть только один человек зараз. Вот бы посмотреть на его изображение.

Эндрик вглядывался в зеркальце довольно долго. Потом вернулся на свое место за креслом девушки.

– Ну и как твои успехи? – спросил он после длительного молчания.

– Хвост отвалился, – честно ответила Аннеле, с любопытством ожидая продолжения разговора.

– Молодец, – признал Эндрик. – И ты думаешь, что, когда отвалится чешуя, то ты станешь светиться?

– Да, – искренне сказала она, исключительно от того, что не ожидала такого вопроса.

– Так вот. Когда чешуя начнет отваливаться, ты увидишь, что ты внутри натуральный мертвяк без этой чешуи. Зрелище вызывает редкостный депресняк. Особенно после предыдущих радостных надежд.

– Но может так не у всех? Откуда ты знаешь? Ты видел Город? – выпалила Аннеле на одном дыхании, сворачиваясь в громоздком кресле, чтобы оказаться поближе к собеседнику. – Это у тебя отвалилась чешуя?

– Да, я видел Город из того камня, из которого у тебя зеркальце. Да, у меня начала отваливаться чешуя. И я не знаю, что мне делать дальше. Но надеюсь, что вместе с тобой мы что-нибудь придумаем.

– А ты знаешь, что любовь – это благое расположение души, в соответствии с которым она ничего из сущего не предпочитает ведению Бога? – наизусть процитировала забывшая обо всех своих подозрениях девушка. Человеку, который видел Город, она могла довериться без сомнений.

– Нет, но я знаю, что любовь есть отложение всякого противного помышления. И по действию своему она есть упоение души. И еще что-то там, что я наизусть не помню.

– Ваух! – восторженно изрекла Аннеле? – Где это ты такое вычитал?

– Я тебе потом покажу… Так ты поедешь со мной? Это сначала ненадолго. Где-то через годик «черные медведи» должны покинуть свою базу, и мы сможем вернуться к твоим друзьям. А может быть, мы встретим твоих родителей, – он взял ее за руку. – Согласна?

– Да, я поеду с тобой, да, я стану твоей…э-э-э…

– …женой.

– Стану твоей женой. И хорошо бы, мы потом вместе смогли бы все-таки войти в Город, держась вот так за руки. Может, в его сияющих стенах мы и перестанем выглядеть, как ты сказал «мертвяками», – она посмотрела на их соединенные руки, и подумала, что можно, пожалуй, согласиться на горечь расставания с теми, кого любишь, если эта разлука кончится радостной встречей. И можно согласиться на все тяготы постоянных странствий, если они приведут в Город, в котором жаждет успокоиться душа.

 

2004-2014г